Президенту организации Филонову С.Н. а/я 10 РООИ «РУСИЧИ-ЦЕНТР», Москва, РФ, 127220

Исторический раздел

 
Исторический раздел

Велика и необъятна наша любимая страна. Пленительна красотой бескрайних морей, широких степей, цветущих лугов, могучих лесов. Незабываема величайшими подвигами своего народа. Трудовыми, боевыми, в областях науки, культуры, искусства… Многих «самородков» дала миру земля русская. Многие сыны прославили её

Мы дошли от берегов Балтийского моря до самого Тихого океана, не уничтожив на своем пути ни одного народа. Мы несли с собой дух миролюбия и просвещения. Мы всегда протягивали руку помощи соседям, избавляя их от иноземного гнета. Мы переломили хребет фашизму. Мы первые полетели в космос. 

Мы гордимся нашими славными предками. Это наша история.

Были в нашей истории и «темные» времена. Были беды и несчастья. Были такие падения, когда казалось, что Россия больше не поднимется с колен. Но вера в себя и любовь к Родине сделали своё дело. Россия, как птица Феникс, каждый раз возрождалась из пепла с высоко поднятой головой.

Наше прошлое – это частичка самих нас, нашей самобытности. Именно поэтому мы храним свою историю и оберегаем от посягательств извне. Это наша память и достояние.

Loading

Просим каждого из Вас оказать помощь проекту «Инвалидам войны – достойную жизнь!»

Подробнее о благотворительном проекте здесь

 
Анатолий Куликов. Книга "Тяжелые звезды". Глава "Грозный рубеж".

РООИВС «Русичи» предоставляет Вашему вниманию главу «Грозный рубеж» книги Генерала армии Анатолия Сергеевича Куликова «Тяжелые звезды», изданной в 2002 году

 Грозный рубеж

 Всю первую декаду декабря я находился в Моздоке, помогая командующему войсковой оперативной группировкой ВВ на Северном Кавказе генералу Анатолию Романову готовить к выполнению боевой задачи те наши части и соединения, которым предстояло входить в Чечню. В контексте предстоящей операции она формулировалась совершенно четко и была нам по силам: ВВ должны были взять под охрану коммуникации и маршруты движения группировок федеральных войск, вести поиск и задержание лидеров дудаевского режима, способных организовать вооруженное сопротивление в тылу действующих войск. Ну и, конечно, — где применяя силу, а где по доброму согласию — изымать оружие и боеприпасы у боевиков незаконных вооруженных формирований и гражданского населения.

Основная тяжесть прорыва укреплений и узлов обороны дудаевских сил ложилась, конечно, на армейские части и соединения: именно они, имеющие самолеты, танки, артиллерию и ракетное вооружение, средства радиоэлектронной борьбы и инженерные части, способные наводить понтонные переправы — становились лидерами наступления, задавая темп движения всем остальным участникам операции: внутренним и пограничным войскам, контрразведчикам, сотрудникам милиции и специалистам по чрезвычайным ситуациям. Замысел принадлежал Генеральному штабу. Учитывая, что операция должна была проводиться на территории Северо-Кавказского военного округа (Далее — СКВО. — Авт.) с привлечением значительного количества соединений и частей округа, детальное ее планирование, подготовка и руководство войсками были возложены на управление СКВО.

Технология подготовки крупной войсковой операции известна только специалистам — профессиональным военным и тем государственным чиновникам, служба которых обязывает их участвовать в принятии политического решения, либо в проработке отдельных деталей. Вообще-то, это тяжелый труд, требующий усилий множества людей, их бережного отношения к военной и государственной тайне.

Волей судьбы сами боевые действия — их драматизм, человеческие потери и конечные результаты — волнуют общество куда больше, нежели предшествующие им действия людей, которых метафорически можно было бы назвать конструкторами войны. Пока военное вмешательство является самым сильным средством против зла и несправедливости, пока оно признается человечеством как крайняя и законная мера государства, вынужденного защищаться, будет оставаться необходимость в профессионалах, способных создавать точные чертежи будущей войны. Но речь не столько о штабных офицерах, которые наносят на карту маршруты движения танковых колонн, сколько о политиках, которые должны заранее предвидеть, какой краской нарисуют вот эти самые танки и дети российских танкистов, и дети чеченских гранатометчиков. То есть как отзовется эта война в душах людей и на следующий день после ее начала, и через десятилетия…

До того как командир мотострелковой роты получит команду «Вперед!», должно произойти множество взаимосвязанных друг с другом событий, среди которых, если отбросить частности, следует признать важнейшими констатацию исчерпанности иных усилий; всестороннюю оценку реальной угрозы; определение законности предполагаемых действий; политическое решение о проведении военной операции; разработку ее замысла; детальное планирование; подготовку сил и средств для участия в боевых действиях.

Эти общеизвестные стадии подготовки военной операции подобного масштаба я упоминаю лишь для того, чтобы исторически достоверно и хронологически точно воспроизвести те шаги российского руководства, которые были предприняты накануне первого похода в Чечню, и дать им свои комментарии. Это тем более важно, что вооруженный конфликт в Чечне хотя и был далеко не первым среди тех, что произошли в Российской Федерации после распада СССР, но единственным в своем роде, который по характеру ведущихся там боевых действий, по количеству участвовавших в нем людей, по величине экономических потерь и бедствиям гражданского населения заслуживает право именоваться полноценной войной.

В ту пору я сам себе задавал вопросы, ответы на которые должны были лечь в основу моего собственного понимания будущей войны. Моей убежденности в правоте начатого дела. Ведь именно этой убежденностью я, генерал, ведущий в бой своих солдат и офицеров, должен вооружить подчиненных и доверяющих мне людей.

Какие события, например, окончательно убедили федеральную власть в том, что все иные способы преодоления противоречий, возникших между Федерацией и одним из ее субъектов, себя не оправдали и что восстановление конституционной законности в Чечне должно решиться с помощью силы?

Считаю, что это произошло сразу же, как стали известны результаты неудачного наступления сил антидудаевской оппозиции, когда в ходе штурма 26 и 27 ноября 1994 года дудаевцам удалось сжечь на улицах Грозного более двадцати одних только танков, убить, искалечить и пленить несколько десятков наступавших. Об этом рассказывалось раньше, хотя ни я сам, ни внутренние войска, которыми я в то время командовал, в этой акции участия не принимали. Если не считать одного-двух специалистов, посланных нами в Надтеречный район для передачи так называемым милицейским муниципальным батальонам оппозиции техники и вооружения в соответствии с решением российского правительства.

Дальнейшие действия федеральной власти явственно несли в себе черты крутого ельцинского характера и, как он сам, отличались широтой замысла, жесткостью исполнения и пренебрежением к возможным последствиям.

Грозненские неудачи оппозиции и полеты депутатов к Дудаеву за пленными танкистами, видимо, не на шутку рассердили президента, отчего скорость принимаемых решений стремительно нарастала. 29 ноября 1994 года Ельцин обратился к участникам внутричеченского конфликта с требованием в течение 48 часов прекратить огонь и распустить вооруженные формирования. В тот же день на экстренном заседании Совета безопасности Российской Федерации был утвержден Замысел операции, а 30 ноября — подписан указ президента России «О мероприятиях по восстановлению конституционной законности и правопорядка на территории Чеченской Республики», ставивший перед Вооруженными Силами РФ, внутренними войсками МВД и Федеральной службой безопасности следующие задачи: стабилизировать обстановку в республике, разоружить незаконные вооруженные формирования, а при оказании сопротивления их ликвидировать, восстановить законность и правопорядок в Чеченской Республике в соответствии с законодательными актами Российской Федерации.

Можно ли считать, что дудаевский режим и незаконные вооруженные формирования в Чечне представляли реальную угрозу для Российской Федерации?

Во-первых, мятежная Чечня становилась большим базовым и тренировочным лагерем для сил международного терроризма. Во-вторых, бандитские группировки, парализовавшие нормальную экономическую жизнь республики, теперь угрожали не только приграничным с Чечней районам, но и стране в целом, так как способствовали распространению по всей России производимых в республике наркотиков, фальшивых денег, оружия, взрывчатых веществ и боеприпасов. В-третьих, дудаевский режим, объективно поощрявший бандитизм, финансовые махинации, работорговлю, внесудебные расправы и погромы населения Чечни, не имеющего вайнахских корней — являлся дерзким вызовом всему цивилизованному человечеству и не имел права на существование. В-четвертых, незаконные вооруженные формирования ЧР представляли собой хорошо организованную силу и готовились Дудаевым для вторжения на сопредельные с Чечней территории для разрешения территориальных споров и вооруженного шантажа. В-пятых, чеченская экспансия исламского экстремизма, пропаганда сепаратизма и иные действия по сколачиванию на Северном Кавказе националистически окрашенных структур имели целью дестабилизацию обстановки на всем Северном Кавказе и появление нескольких очагов вооруженного сопротивления законной власти.

Мы считали, что к лету 1994 года Дудаев имел танковый полк (до 50 исправных танков), артиллерийский полк (30 буксируемых и пять самоходных гаубиц), зенитный полк, два учебных авиационных полка, мусульманский истребительный полк, два полка и батальон национальной гвардии, 11 бригад народного ополчения, батальон и несколько рот специального назначения, полк пограничной и таможенной службы, отряд полиции особого назначения и иные разномастные формирования, подконтрольные полевым командирам.

Подсчитывая силы и средства, имеющиеся у чеченцев к тому времени, следовало принять во внимание, что по республике было рассеяно свыше 60 тысяч автоматов Калашникова. Мобилизационные возможности Чечни в целом составляли около 100 тысяч человек, но реальными бойцами можно было считать тысяч 30–35.

Что противопоставила этому Российская Федерация?

Достаточными считались те силы и средства, которые в соответствии с планом должны были начать движение в Чечню с трех направлений по пяти маршрутам.

На Моздокском направлении — группировка № 1 под командованием первого заместителя командующего войсками СКВО генерал-лейтенанта В.М. Чилиндина включала: от СКВО — сводный отряд 131-й отдельной мотострелковой бригады, 481-й зенитно-ракетный полк 19-й мотострелковой дивизии, инженерно-саперный батальон 170-й инженерно-саперной бригады, сводный отряд 22-й отдельной бригады специального назначения; от ВДВ — сводный парашютно-десантный полк 106-й воздушно-десантной дивизии, сводный парашютно-десантный батальон 56-й отдельной воздушно-десантной бригады; от внутренних войск — 59-й, 81-й, 451-й полки оперативного назначения, 193-й отдельный батальон оперативного назначения. Всего на Моздокском направлении насчитывалось: личного состава — 6567 человек, 41 танк, 99 БТРов, 132 БМП (БМД), орудий и минометов — 54.

На Владикавказском направлении — группировка № 2 под командованием заместителя командующего воздушно-десантными войсками генерал-лейтенанта А.А. Чиндарова включала: от СКВО — сводный отряд 19-й мотострелковой дивизии, зенитно-ракетный дивизион 933-го отдельного зенитно-ракетного полка 42-го армейского корпуса; от ВДВ — сводный парашютно-десантный полк 76-й воздушно-десантной дивизии, сводный парашютно-десантный полк 21-й отдельной воздушно-десантной бригады; от ВВ — 46-й, 47-й полки оперативного назначения и 7-й отряд специального назначения. Всего на этом направлении насчитывалось: личного состава — 3915 человек, 14 вертолетов, 34 танка, 67 БТРов, 98 БМП (БМД), орудий и минометов — 62.

На Кизлярском направлении — группировка № 3 под командованием командира 8-го гвардейского армейского корпуса генерал-лейтенанта Л.Я. Рохлина включала: от СКВО — сводный отряд 20-й мотострелковой дивизии; от ВВ — 49-й, 57-й, 63-й полки оперативного назначения. Всего на Кизлярском направлении привлекалось: личного состава — 4053 человека, 16 вертолетов, 7 танков, 162 БТР, 28 орудий и минометов.

Всего к началу операции Объединенная группировка федеральных войск в Чечне в своем составе насчитывала: личного состава — 23,8 тысячи человек (в том числе Вооруженные Силы — 19 тысяч, внутренние войска — 4,7 тысячи), 90 вертолетов (из них 47 — боевых), 80 танков, несколько сотен БТРов и БМП, орудий и минометов — 182.

Так что в сравнении с незаконным чеченским воинством наши силы никак нельзя называть чрезмерными.

Являлось ли проведение военной операции на территории Чеченской Республики законной с точки зрения законодательства Российской Федерации и международного права? Являлось ли законным применение в ходе нее Вооруженных Сил России, главной задачей которых является отражение внешней агрессии?

Безупречной я бы назвал следующую формулировку: так как в период с 1991 года по 1994 год деятельность властей Чеченской Республики была направлена на незаконное отторжение этой территории от Российской Федерации, создавая тем самым очевидную угрозу целостности государства, применение Российской Федерацией силы для разоружения незаконных вооруженных формирований и восстановления конституционной законности в Чечне являлось мерой совершенно оправданной, законной, справедливой, адекватной угрозе и даже обязательной для президента России, являющегося гарантом территориальной целостности страны, неотъемлемых прав и свобод ее граждан.

Что касается правовой основы применения Вооруженных Сил в ходе этой операции, то ее составляли закон Российской Федерации «Об обороне», первая статья которого оговаривает, что под понятием обороны понимается «система мер по обеспечению готовности государства к защите населения, территорий и суверенитета»; закон Российской Федерации «О безопасности» (статья 12), который возлагает на президента страны обязанность координировать деятельность Вооруженных Сил, федеральных органов безопасности и внутренних дел при обеспечении безопасности страны. Участие Вооруженных Сил в ликвидации внутренних источников военных угроз соответствовало и основным положениям действовавшей военной доктрины России.

Какие действия руководства Российской Федерации можно назвать именно политическим решением на проведение такой операции?

Утверждение на экстренном заседании Совета безопасности Российской Федерации 29 декабря 1994 года Замысла предстоящей операции, разработанного Генеральным штабом.

Как известно, единственным коллективным органом в СССР, принимавшим подобные решения, являлось Политбюро ЦК КПСС. В Российской Федерации в данной ситуации его функцию выполнил Совет безопасности РФ, утвердивший 29 ноября 1994 года этот Замысел операции, что, бесспорно, можно квалифицировать как полноценное «политическое решение». Откровенно говоря, под это определение подпадает и появившийся на следующий день указ президента РФ № 2137с «О мерах по восстановлению конституционной законности и правопорядка на территории Чеченской Республики», но достоинство коллегиального решения в том и состоит, что под ним стояли подписи всех членов Совбеза, включая председателя Государственной Думы Ивана Рыбкина и председателя Совета Федерации Владимира Шумейко. То есть первых лиц законодательной власти России, что только лишний раз подчеркивало абсолютную легитимность подобного решения.

Позднее, когда я сам стал членом Совета безопасности, Ельцин заседания уже не вел и по всему чувствовалось, что президент уже не воспринимает Совбез как аналог Политбюро и что центр политической власти переместился в иное место, куда пускают далеко не каждого министра или даже вице-премьера правительства. Обсуждался, скажем, какой-либо вопрос, касающийся атомной энергетики… Делался доклад, принималось решение, все это заканчивалось за 40–50 минут. К концу заседания Ельцин уже начинал проявлять торопливость, и если кто-то еще хотел высказаться, ему делалась формальная уступка: 2–3 минуты, не больше. Дальше президент подводил черту: «Хорошо!», «Все понятно!», «На этом поставим точку!»

В свою очередь я понимал, насколько это важно, если решение принимается коллективно. Я всегда использовал любую возможность, чтобы посоветоваться с товарищами, с оппонентами и единомышленниками, чтобы в результате борьбы мнений, в столкновении позиций найти единственно правильное решение. В Главном управлении командующего ВВ таким органом был военный совет, а в Министерстве внутренних дел — коллегия. Выработанное на их заседаниях мнение никогда не казалось сырым или непродуманным. На него можно было опереться в трудную минуту и выложить на стол как последний козырь.

Это не размазывание ответственности, не попытка спрятаться за чужие спины. В государственных делах, которые много значат для судеб многих людей, важно выслушать чужое мнение и порой ощутить, что твой коллега понимает проблему куда глубже, чем это получается у тебя самого.

Поэтому идею о том, что подобие ушедшего в небытие Политбюро необходимо России либо в виде Совета безопасности, либо в форме Госсовета — я аккуратно высказывал и Ельцину, так аргументируя свою настойчивость: «Борис Николаевич, вспомните, что решение по Чечне было принято именно Совбезом, и впервые — во всяком случае на моей памяти — под ним подписались все его члены. И Рыбкин. И Шумейко. Не будь этих подписей, кто знает, как оценил бы ваши действия Конституционный Суд, когда в 1995 году рассматривал вопрос о правомочности принятых вами решений?.. Подобные вопросы всегда следует рассматривать коллегиально. И это очень честно, если человек, несущий ответственность за свои слова — поставит под ними свою подпись».

Ельцин согласился со мной, а позднее я передал в Кремль несколько вариантов своего проекта о создании Госсовета. Но они бесследно исчезли в недрах аппарата. Потому, думаю, что Анатолий Чубайс, возглавлявший в то время президентскую администрацию, лучше меня знал, где находится настоящий центр власти, и не был готов делиться ею с кем бы то ни было.

Что представлял собой Замысел военной операции, который был утвержден на столь высоком уровне и являлся, образно говоря, глиняной формой, куда теперь предстояло залить кипящий металл войны? Способен ли Замысел предопределить будущие победы и поражения?

Замысел операции, являясь в принципе строгим юридическим документом, по духу, конечно, больше напоминает фабулу войны, лишь в общих чертах оговаривая ее течение, и не раскрывает всех действующих лиц и все сюжетные линии. Они появляются потом — под Замысел, — когда рождается план операции и определяются участники, сил которых должно хватить, чтобы претворить в жизнь основные его наметки. Могут меняться даты, полки, генералы, маршруты движения, но Замысел, определяющий дух операции и ее основные задачи — должен быть исполнен в точности.

В соответствии с ним на первом этапе (семь суток, с 29 ноября по 6 декабря) следовало создать Объединенную группировку войск и занять исходные районы для действий по трем направлениям: Моздокскому, Владикавказскому и Кизлярскому, а также, перебазировав на оперативные аэродромы фронтовую авиацию и боевые вертолеты, полностью блокировать воздушное пространство над Чечней. В этот же срок предстояло подготовиться к подавлению системы управления дудаевских сил нашими радиоэлектронными средствами.

На втором этапе (трое суток, с 7 по 9 декабря) предполагалось под прикрытием фронтовой и армейской авиации выдвинуться к Грозному по пяти маршрутам, окружить город, создав два кольца блокирования: внешнего — по административной границе республики и внутреннего — вокруг города. В готовности обеспечить выход мирного населения из окруженного города. В это же время часть войск Объединенной группировки должна была блокировать места базирования боевиков вне города Грозного и принудить их к разоружению.

На третьем этапе (четверо суток, с 10 по 13 декабря) группировки войск с севера и юга с разграничительной линией по реке Сунже, действуя совместно со спецподразделениями МВД и ФСК, должны были очистить от незаконных вооруженных формирований президентский дворец в Грозном, здания правительства, телевидения, радио и иные важные объекты.

Четвертый этап, на проведение которого отводилось 5–10 суток, довольно оптимистично предполагал дальнейшую стабилизацию военной обстановки, передачу армией внутренним войскам своих участков ответственности и активные действия ВВ МВД РФ по выявлению и изъятию оружия и боеприпасов.

С точки зрения сегодняшнего дня установленные Замыслом сроки кажутся совершенно невыполнимыми. Но в контексте событий, происходящих в первой декаде декабря 1994 года, когда все действительно происходило очень быстро, все споры о сроках руководством операции воспринимались очень болезненно, поскольку противоречили той идеологии быстрых побед, которая господствовала в умах высших офицеров из Генштаба и Министерства обороны. Более того — они могли вызвать неудовольствие политического руководства, которое психологически было просто не готово к затяжному военному конфликту: его жертвам, цинковым гробам, критике Запада, денежным тратам и протестам внутренней оппозиции.

Две недели боев и несколько недель военно-полицейских операций по разоружению НВФ — вот, кажется, та цена, которая считалась приемлемой, и все иные доводы на этом фоне воспринимались как непрофессионализм и вызывали реакцию отторжения. В конце концов были приняты предельно жесткие сроки. Лично мной они воспринимались как приказ, и я бы хотел взглянуть в глаза тому человеку, который пытается улизнуть из альпинистской связки при штурме крутой высоты…

Но мой опыт подсказывал, что совершенно не напрасно нить Замысла именно на четвертом этапе, предполагавшем стабилизацию военной обстановки и передачу внутренним войскам участков ответственности, начинала как бы теряться на просторах чеченской земли, и больше того — временами исчезать без следа… То есть после передачи участков ответственности и предполагаемого возвращения армии на зимние квартиры вся чеченская проблема как бы отчуждалась в пользу МВД и прочих силовых структур.

Будучи продуктом армейского производства, Замысел четче описывал именно военную фазу операции и почти никак ту часть боевой работы, которую предстояло выполнить ВВ (поиск, уничтожение, разоружение НВФ), сотрудникам милиции (охрана общественного порядка), пограничным войскам (взятие под контроль государственной и административной границ) и Министерства по чрезвычайным ситуациям (разминирование и многое другое). Неслучайно в сроках, отведенных на проведение четвертого этапа, отсутствовали и конкретные даты, словно не исключалась вероятность, что время на него уйдет куда больше, нежели определено на бумаге.

У этого военного конфликта была особенность — он носил сугубо внутренний характер. Что следовало помнить, пересекая, словно линию фронта, простую административную границу Чечни, которая за несколько лет, прожитых вне России, успела обзавестись атрибутами самостийности: флагами и гербами, армией и полицией, рабами и рынками, на которых их можно было купить?

С одной стороны, нам противостояли многочисленные, хорошо вооруженные и организованные силы чеченского сопротивления. По сути армия, которую со знанием дела построил генерал-майор Дудаев и его ближайшее окружение, часть которого — такие как Масхадов — также имели опыт успешной военной службы и понимали суть тактических приемов и прочих домашних заготовок, имевшихся в арсенале среднестатистического комбата или даже комдива. По всем меркам это был умелый противник, заслуживающий того, чтобы быть сметенным авиацией и артиллерией еще до того, как он развернет свою штабную карту и начнет что-то предпринимать в ответ…

С другой стороны, и это тоже следовало понимать со всей ответственностью, пока Чеченская Республика оставалась частью Федерации, а ее жители — пусть и вооруженные — нашими соотечественниками, не было и речи о таких приемах ведения войны, которые бы не гарантировали безопасности мирному населению. Права и свободы этих российских граждан даже в условиях операции никак не ограничивались, и с точки зрения закона чеченец, у которого не было в руках автомата Калашникова или гранаты, по своему человеческому статусу ничем не отличался от посетителя музея или пассажира метро. Подвергнуть его жизнь опасности означало нарушить закон. Все остальное — тюрьму, суд, лагерь и позорную репутацию на старости лет — дорисовывало воображение…

Но как бы там ни было, это была наша земля и это была часть нашего народа. Военный термин «операция» сам по себе нейтрален и, кроме технических деталей, не содержит ничего такого, что могло бы говорить о добрых или злых намерениях участвующих в ней солдат и офицеров. Самое главное — какой смысл ты вкладываешь в свое дело.

Ведь, отвечая на вопросы, которые я задавал сам себе, я ни разу не назвал наш поход в Чечню «вторжением». Еще и потому, что раз и навсегда понял, что если чем и могу заниматься по-настоящему — так это защитой и освобождением людей. То, что задумывалось нами, можно было уверенно назвать освобождением и никогда не жалеть о пройденном и пережитом — обо всем том, что предстояло сделать за Тереком…

* * *

5 декабря прилетевший в Моздок министр обороны генерал армии Павел Грачев после заслушивания командующего войсками Северо-Кавказского военного округа и командующих группировками войск на направлениях утвердил Решение на операцию командующего войсками СКВО генерал-полковника А. Митюхина, осуществлявшего в тот период руководство Объединенной группировкой войск, и приказал к 14.00 следующего дня завершить планирование операции.

6 декабря, в 14.00 был утвержден план операции, вечером произошла описанная мной встреча П. Грачева и Д. Дудаева, а к исходу дня в целом завершено сосредоточение войск.

7 декабря созданы группировки войск на направлениях. 8 декабря проведен смотр готовности частей. 10 декабря издан приказ министра обороны «Об образовании Объединенной группировки Вооруженных Сил Российской Федерации, осуществляющей разоружение незаконных вооруженных формирований на территории Чеченской Республики».

Ввести федеральные войска на территорию Чечни планировалось в 5.00 11 декабря, и этот план был утвержден министром обороны.

* * *

Поздно вечером 10 декабря, после того как руководством операции были окончательно утрясены и согласованы все детали предстоящего дня, я собрал в штабе оперативной группировки внутренних войск ее командующего — генерала Романова — и командиров тех частей и соединений ВВ, которым предстояло наутро двинуться в Чечню. Про себя отметил: все по-офицерски собраны и спокойны. Докладывают уверенно, и видно по всему — каждый винтик военного механизма проверен. Своим офицерам, прошедшим многочисленные конфликты, я верю и с легким сердцем могу подвести черту: все мы — от солдата до генерала — к завтрашнему дню готовы!

Где-то в полпервого ночи, будучи абсолютно уверенным, что операция начнется в 5.00, заснул, не раздеваясь, в своем вагончике. За десять минут до пяти поднимаюсь, жду сигнала — сигнала нет. Чувствую, что-то произошло, что-то не заладилось… Позвонил на командный пункт армейцев: там поднял трубку начальник Оперативного управления СКВО генерал-майор Вьюнов. «Юрий Иванович, — спрашиваю, — а почему войска не начали действовать? Почему нет сигнала?» Ответ Вьюнова меня, честно говоря, удивил: «Ты разве не в курсе?.. В первом часу ночи, как только ты ушел, Митюхин попросил Грачева перенести начало операции на 8.00. Ровно в восемь мы и начнем…»

Тут я не выдержал, понес отчаянным матом: «Что вы делаете? Разве вы не знаете, что сегодня воскресенье, а значит, перекресток в Назрани, там, где авторынок, будет с восьми часов забит легковыми машинами? Войска там не пройдут!..» Вьюнов в ответ: «А.С., я уже ничего не могу поделать — таково решение командующего. Сейчас он отдыхает. Если хочешь с ним поговорить, звони позже».

Я не сразу сообразил — как это отдыхает?.. В моих колоннах все, кому положено — уже на броне и под броней. Одного негромкого слова, одного легкого движения руки достаточно — и сорвутся с места, пойдут батальоны ВВ — все страхи свои, волнения да предчувствия растворяя в скорости, в реве движков, в боевом азарте… Но одно дело — в пять утра пронестись по заспанным улицам ингушского городка, и совсем другое — тянуться в восемь мимо многолюдных кавказских базаров. Ясно как день, что уже минут через десять после начала движения неприятельский штаб будет извещен и начнет просчитывать ситуацию: наши маршруты, наши силы, наши намерения. Поэтому с Вьюновым, несмотря на наше доброе знакомство, я разговаривал жестко и категорично: «Юрий Иванович, срочно поднимай Митюхина!» Он ни в какую, мнется: «Нет! Да ты что?! Не стану я будить командующего…»

Я понял, что по телефону ничего не добьюсь, и сам отправился на располагавшийся неподалеку КП армейцев. Буквально влетел — каждая минута дорога — по лестнице и сразу же увидел вставшего из постели, а потому еще немного заспанного Митюхина. Времени на предисловия тратить не стал: «Как это понимать, Алексей?» Но командующий Объединенной группировкой был настроен вполне благодушно: «Ты понимаешь, ночью генерал N доложил, что один из полков еще не готов, и попросил перенести начало операции на три часа. Я в свою очередь об этом же попросил Грачева, и он со мной согласился. Чего ты горячишься? Все будет нормально!»

Никаких иных слов, кроме матерных, у меня не нашлось, чтобы совершенно точно выразить наболевшее и вертевшееся на языке. Сорвался: «Что вы творите? Если начинать, то начинать надо немедленно! Войска в готовности. Ну подними ты, Алексей, трубку… Давай, командуй!..» Митюхин сразу насупился, ответил сухо, не оставляя никаких надежд: «Нет, Анатолий, министру я звонить не буду». Ну что ты на это скажешь?..

Когда все началось, мои пессимистические прогнозы стали оправдываться один за другим с неимоверной быстротой: выяснив основные маршруты выдвижения войск, экстремисты успели перекрыть большинство дорог, собрав в наиболее уязвимых местах толпы враждебно настроенного населения. Под прикрытием этой толпы, состоящей в основном из женщин и подростков, боевики и действовали, имитируя «пикеты протеста» и «взрывы народного негодования». На Назрановском направлении, как раз возле упомянутого мной авторынка, колонна боевой техники сразу же напоролась на транспортную пробку. Пока наши водители пытались разъехаться подобру-поздорову с «Жигулями» и «Нивами», ингуши, многие из которых симпатизировали чеченцам, стали резать у боевых и транспортных машин тормозные и топливные шланги, прокалывать шины. А потом и вовсе подожгли несколько машин на мосту, и колонна застряла. К сожалению, это был не единственной случай.

Чтобы чувствовать нерв наступления и видеть всю картину целиком, я поднялся в воздух на вертолете. Взял с собой и видеооператора Валерия Жовтобрюха, наказав ему снимать все, как есть. Было хорошо видно, как четко, будто на учениях, шел по своему маршруту 81-й полк оперативного назначения внутренних войск. Решив, что с ним все в порядке, попросил летчиков развернуться и взять курс туда, где по моим подсчетам теперь должна была находиться колонна десантников. Гляжу, точно, идут, но в районе Верхних Ачалуков на их пути возникает группа гражданских людей, размахивающих белыми флагами. Вероятно, ингуши. Человек пятнадцать, не больше. На моих глазах колонна ВДВ, насчитывающая более семидесяти бронемашин, разворачивается и уходит в обратном направлении.

Вернувшись, вечером я отправился к Грачеву. Его командный пункт располагался в железнодорожном составе, где один вагон-салон занимал сам министр обороны, второй — Виктор Ерин, министр внутренних дел, а во всех остальных, тех, что попроще, работали и жили офицеры управления. В руках у меня была видеокассета, на которой в деталях были запечатлены итоги первого боевого дня. Ее я и показал Грачеву, прокомментировав содержание примерно так: «А теперь посмотри, Павел Сергеевич, как 15 ингушей развернули 75 танков…» Не знаю, какие меры потом принимал министр обороны, но выразительные кадры отступления колонны ВДВ с поджатым хвостом вызвали у Грачева совершенно оправданное недовольство. Ведь два часа до этого совершенно нормально двигалась эта колонна. Но вышли ей навстречу какие-то люди, сказали: «Дальше мы вас не пустим», помахали белыми флагами, и этого оказалось достаточно, чтобы повернуть вспять несколько сотен элитных бойцов.

Логика приказа и войны в таких случаях диктует единственный способ преодоления подобных препятствий: не останавливаться!.. Вот только в реальной ситуации, понятно, нелегко поставить себя на место водителя БТРа или стрелка, которому проще отдать себя самого на растерзание толпы, нежели выстрелить или задавить человека. Тактический прием, применявшийся боевиками во всех вооруженных конфликтах, начиная с Карабаха, был прост и чрезвычайно эффективен: сначала на боевые машины накатывалась волна истеричных женщин и подростков и только потом, из-за их спин, появлялись вооруженные мужчины.

11 декабря, под дагестанским городом Хасавюрт в подобную ситуацию попал один из батальонов Нижегородского полка оперативного назначения ВВ МВД России, в результате чего 58 военнослужащих внутренних войск были взяты в заложники, а четыре БТРа и один грузовик — захвачены и угнаны в Чечню. В этом случае действовали местные чеченцы-аккинцы, которые в Хасавюртовском районе Дагестана составляют большинство и от которых мы, по понятным причинам, не ждали ни деятельной помощи, ни сочувствия. Конечно, всех чеченцев-аккинцев равнять не стоит, но мы знали, что многие из них симпатизируют Дудаеву, связывая с ним надежды на выход Чечни к Каспийскому морю. Что часто эти симпатии бывают подкреплены конкретной помощью аккинцев в диверсиях против федеральных войск, митингами и иной пропагандистской работой против федеральной власти, а также контрабандным промыслом в приграничье.

Вот и теперь толпа «мирных жителей» намертво блокировала подразделение полка, который на самом деле ни в какую Чечню не собирался. На Хасавюртовском направлении предусматривалась лишь активная оборона на тот случай, если чеченские НВФ, вытесняемые из мятежной республики, попробуют прорваться в Дагестан.

Нижегородцы как раз и выдвигались на эти позиции из района Бабаюрта, когда один из батальонов попал в живой капкан. Окажись комбат решительнее, может быть, и удалось разойтись по-хорошему. Либо разойтись очень жестко, показав раз и навсегда, что нас не стоит испытывать на прочность. А в результате захват наших солдат в заложники, издевательства и побои, демонстративная отправка пленников в Чечню — «в подарок Дудаеву». Ситуация могла оказаться куда тяжелее, если бы не своевременные действия заместителя командующего внутренними войсками генерал-лейтенанта Станислава Кавуна, который был послан мной в Хасавюрт сразу после того, как стало известно о случившемся. Этот мужественный офицер, пренебрегая опасностью, вышел навстречу экстремистам и нашел убедительные аргументы, которые позволили вытащить из плена большинство наших военнослужащих.

Но если негативную реакцию аккинцев на любое появление российских солдат еще можно было как-то предвидеть и принять как нечто неизбежное, то массовые митинги и пикеты мирного населения на маршрутах выдвижения войск 11 декабря 1994 года можно было объяснить только потерей вот этих трех драгоценных часов в самом начале операции: весь первый день наши колонны останавливали не вооруженные отряды боевиков и ополченцев Дудаева, а жители придорожных городков и сел. Сначала ингуши в Назрани, потом уже чеченцы — в районе воинственных Самашек. Пока танки и БТРы лавировали между пикетчиками, пока разыскивались объездные пути и велись нервные, тонувшие в крике и эмоциях, переговоры — дудаевцы успели обработать данные собственной разведки, рассчитать все наши намерения и подтянуть силы на те направления, которые они считали опасными.

Выскажу предположение: если бы федеральные войска начали выдвижение именно в 5.00, как это предусматривалось планом, то, пожалуй, успели бы уложиться в жесткие рамки утвержденного Павлом Грачевым плана и смогли бы блокировать Грозный вовремя и со всех сторон. Но в силу известных обстоятельств мы не сумели в полной мере использовать фактор внезапности. Хотя по малочисленности и слабости дудаевских заслонов, встретившихся нам на пути и разбегавшихся при первом появлении боевого охранения, можно было судить о том, что Дудаев, кажется, до последнего дня не верил в возможность нашего похода в Чечню. Ведь первое вооруженное сопротивление — залп эрэсами из установки «Град» — по колонне, двигавшейся через Горагорск, через Долинское, дудаевцы нанесли только на Сунженском хребте. Несмотря на то, что боевики не имели никаких приборов наведения и прицеливались через ствол, к сожалению, этот залп оказался очень точным — мы понесли первые потери…

Так что соблюдать установленный темп движения войск с трудом удавалось лишь тем командирам, которые действовали на Моздокском и Кизлярском направлениях. Впоследствии северный маршрут (из Моздока) как наиболее безопасный стал основным. Хотя везде нам оказывалось упорное сопротивление и к Грозному наши колонны, неся потери в живой силе и технике, смогли подойти только через две недели и неодновременно. На злосчастном Назрановском направлении и вовсе удалось пробиться к городу, в район Андреевской долины с восточной стороны Грозного, не по федеральной дороге Ростов — Баку, как намечалось, а по той, что шла вдоль железнодорожной магистрали.

Точно так же — с большими трудностями — вышли войска к Грозному со стороны Аргуна и станицы Петропавловской. Даже беглого взгляда на карту хватало, чтобы понять, что по периметру города примерно половину Грозного к исходу декабря нам так и не удалось блокировать.

Северную, частично восточную и западную окраины города мы контролировали, а вот южную — нет. И получалось, что к моменту штурма боевики имели возможность беспрепятственно подпитывать свои подразделения техникой, людьми, вооружением и боеприпасами с этой, не перекрытой федеральными войсками, стороны. Часть дудаевцев вообще воевала вахтовым методом: пока одни отряды дрались в городе, другие уходили на отдых в район Комсомольского, Алхазурово, Аргуна и Шали. Через какое-то время происходила смена, и всякий раз нам противостояли относительно свежие силы противника. В изматывающих человеческую психику уличных боях, где каждую секунду человек ощущает себя уязвимым для пули или гранаты, где негде согреться, помыться или даже просто толком отдышаться — чеченские «пересменки» в бою являлись очень серьезным преимуществом.

Отправляясь в боевой поход, следовало помнить, что в окружении Дудаева, помимо откровенных бандитов, находились и вполне квалифицированные специалисты военного дела. Бывшие офицеры, подготовленные в военных училищах и в авторитетных академиях. Не утратившие навыков своего ремесла. Знающие театр военных действий до последней кочки на болоте. Обладающие интуицией. Отрывочная разведывательная информация о появлении наших колонн, стекающаяся из донесений и слухов, через какое-то время должна была сложиться на их картах в единую картину, расшифровывая которую можно было определить и силы, которыми мы располагали, и выбранные нами маршруты движения. В военном искусстве, как и во всяком ином, есть шаблоны. А на этапе, когда войска только выдвигаются, творческие фантазии командиров чаще всего ограничиваются такими банальными вещами, как наличие дорог, обеспечивающих заданную планом скорость движения. Понятно, что мы, например, двинемся по трассе Ростов — Баку, понятно, что мы будем входить со стороны Кизляра…

Оттуда, из Кизляра, должен был двинуться 63-й Ангарский полк внутренних войск. Полк оперативного назначения, находившийся под опекой бывшего тогда заместителем командующего войсками Северо-Кавказского округа ВВ МВД России генерала Михаила Лабунца. На этом направлении он координировал действия наших войск.

Все было предопределено и расписано планом, когда Лабунец связался со мной и попросил разрешения двигаться по иному маршруту — восточнее, по бурунам, через Терекли-Мектеб. «Провел разведку, — доложил Михаил Иванович, — там никого нет. Спокойно дойду до Червленной…»

Именно станицу Червленную должен был брать 63-й полк, чтобы в последующем держать под контролем переправу через Терек. Генерал Лабунец справедливо полагал, что неважно, каким путями он выйдет к цели, лишь бы пути к ней были безопасны, а цель — достигнута. Честно говоря, я не сразу согласился на этот план, но, поразмышляв, одобрил выбор Лабунца. Интуиция его не подвела: до самой Червленной полк прошел без боевого соприкосновения с противником и свалился, нежданный, чеченским боевикам прямо на голову.

Именно в затылок Лабунцу, уяснив выгоды этого маршрута, двинулись и армейские части, возглавляемые Львом Рохлиным. И именно там, под Червленной, 63-й полк вступил в первый для внутренних войск бой на этой войне, если не считать стычки передового подразделения 81-го Благодарнинского полка оперативного назначения с заслоном чеченцев, который встретился ему на пути. Разведчики его просто смахнули с дороги, и полк двинулись дальше.

По плану в первом эшелоне на двух направлениях из трех шли армейские части и образовывали первое кольцо блокирования Грозного со всех сторон. На удалении от них — от 15 до 30 километров — части внутренних войск должны были организовать охрану тыла, коммуникаций и наиболее важных сооружений. Что и было сделано в установленные планом сроки.

Разве что за исключением той задачи, которая первоначально ставилась 81-му полку оперативного назначения — пройти по правому берегу Терека, опуститься на юг в район Червленной, а дальше прорываться к городу Аргун, чтобы взять под контроль прилегающую к нему со стороны Грозного территорию. Сделать этого он не смог, так как по замыслу должен был действовать во взаимодействии с армейскими частями. Однако они отстали и не смогли оказать поддержку полку, когда выяснилось, что все переправы через Сунжу в районе Аргуна и Петропавловской заняты боевиками. 81-й пон (Полк оперативного назначения. — Авт.), как и другие части ВВ оперативного назначения, хоть и близок по численности к мотострелковому, но, в отличие от армейского мотострелкового полка, не имеет тяжелого вооружения, способного взламывать оборону противника, если он глубоко зарылся в землю, обложился бетоном и отстреливается из орудий.

Действовать иначе — это губить людей, у которых на все про все из артиллерийского вооружения имеются лишь взвод 82-мм минометов, «зушки» да «эспэгэшки» (Зенитная установка ЗУ-23 и станковый противотанковый гранатомет СПГ-9. — Авт.), которые не идут ни в какое сравнение с мощью армейских танков, гаубиц или реактивных систем залпового огня.

Поэтому я счел разумным оставить полк там, где он оказался: на высотах в районе станицы Петропавловской, откуда легко перекрывались подступы к городу. Удобная позиция полка предопределила успех всей северной группировки федеральных войск, которую возглавил генерал Рохлин: с господствующих высот его артиллеристы держали под контролем всю северную часть Грозного, а его собственные тылы и коммуникации на этом направлении надежно охранялись нашими бойцами от диверсантов, разведчиков и представителей прочих партизанских специальностей.

Но и эта — северная — группировка, продвигавшаяся наиболее успешно, подошла к рубежу в десяти километрах от Грозного только к 20 декабря. В целом на этап выдвижения и блокирования войскам понадобилось 16 суток вместо трех, которые планировались изначально. При этом вынужден повторить, что сплошного блокирования города по-прежнему не было, а то полукольцо, которое мы образовали на западе, севере и востоке от него — лишь частично, процентов на пятьдесят, перехватывало те транспортные артерии, по которым в Грозный теперь стекались боевики, боеприпасы, продовольствие и техника дудаевцев. Город был, по сути, открыт и готовился к обороне.

* * *

С этой реальностью надо было считаться, и оставалось только сожалеть о потерянных на старте часах и о том, что ни одна армейская колонна, шедшая первым эшелоном, — надо это признать честно — так и не смогла пробиться к Грозному вовремя. Прежде всего потому, что некоторые армейские командиры, еще не наученные войной и ее жестокими расплатами за любое промедление, попросту теряли время, вместо того чтобы решительно сметать встретившиеся им на пути заслоны и пикеты сторонников Дудаева. Особенно на территории Ингушетии, где оказанное нам сопротивление, без всякого сомнения, носило организованный характер.

Это не значит, что существовали какие-то очевидные признаки участия президента Ингушетии Руслана Аушева в этой войне, но как дипломатично и в то же время по-офицерски честно охарактеризовать позицию руководства этой республики, позволившую боевикам действовать в открытую против федеральных войск еще на подступах к Чечне?

Понимаю, Аушев может развести руками: дескать, не на всякой горной дороге его авторитет может быть принят во внимание, однако исчезновение из МВД республики более шестисот автоматов Калашникова, полученных в 1992–1994 гг. — факт сам по себе красноречивый и не нуждается в комментариях. Это оружие с незатертыми номерами вскоре, конечно же, всплыло: его находили возле убитых боевиков, в тайниках, в чеченских и ингушских домах. Вероятно, именно эти автоматы были в руках у тех ингушских милиционеров — сотрудников органов внутренних дел и бойцов из полка патрульно-постовой службы (полк был создан по инициативе Аушева и подчинялся лично ему), которые открыто выступили на стороне чеченцев.

Я не знаю, было ли на то молчаливое согласие главы Ингушетии, боевой приказ или нечто другое, но около сорока таких милиционеров были убиты в вооруженных столкновениях с федеральными войсками. Их привозили, хоронили и сразу же — задним числом — увольняли из российской милиции…

Впрочем, ни сам президент Ингушетии Руслан Аушев, ни Борис Агапов, бывший тогда вице-президентом республики, и не думали скрывать своих симпатий к Дудаеву. Возможно, что, помимо солидарности — явной и тайной, — в отношениях чеченского и ингушского президентов оставались какие-то только им двоим известные, но так и не выполненные до конца обязательства… У меня есть кассета, где Аушева, как школьника, отчитывает Дудаев: «Мой юный друг, что же ты так себя ведешь?..» А он сидит, понурив голову. Это было…

Но так или иначе, Ингушетия не стала аналогом Чечни в полном смысле этого слова. Думаю, возобладал элементарный здравый смысл: на своих хлебах крошечная республика долго бы не протянула. От Москвы Аушев получил для республики вожделенный статус оффшорной зоны, от Чечни — известные выгоды перевалочного пункта для краденых денег, товаров и людей. Вроде как тот ласковый теленок, что двух маток сосет… Сам Руслан Султанович, показав рукой на стоящий у него в кабинете телефон ВЧ-связи, как-то признался мне без всяких иносказаний: «Вот если я сам по нему не позвоню в Москву, он и месяц будет молчать, и два… Какая мне еще нужна самостоятельность, если я и так в своей республике — хозяин и царь?»

* * *

Все это время, пока мы входим в Чечню — я то в Моздоке, на КП, то в «вертушке», которая по законам военного времени летит низко, будто стелется над полями, но резко и круто взмывает там, где Ми-8 должен перепрыгнуть ЛЭП или перевалить горную гряду. Внизу наши колонны: чумазая, задубевшая на холоде пехота, контуженные водители, развернутые антенны командно-штабных машин, короткие, по-фронтовому сдержанные доклады офицеров.

Мое место на этой войне — не только штаб, но и грязное, разбитое бронетехникой поле… Мои слова — это не только приказ, но часто человеческая просьба, отцовский совет, генеральское напутствие…

Если представить себе группировку ВВ в самом начале войны как боевой корабль, находящийся в дальнем походе, то его полновластный и за все отвечающий командир — это генерал-лейтенант Романов. Его должность так и называется «командующий группировкой ВВ», и это его приказы имеют силу закона. Мои обязанности — это обязанности «старшего на борту», который, помимо того, что держит всю ситуацию в голове и не мешает командиру руководить операцией, вступает в дело в момент кризиса — в самый тяжелый момент.

Совсем не лишним является и то, что многих армейских генералов, которые в этот момент управляют действиями всей Объединенной группировки, я знаю лично. Вместе с министром обороны генералом Павлом Грачевым, начальником Главного оперативного управления Генштаба генералом Барынькиным, его заместителем генералом Леонтием Шевцовым и начальником Оперативного управления СКВО генералом Юрием Вьюновым (с ним я ругался по телефону утром 11 декабря) я учился в Академии Генерального штаба. Командующего войсками СКВО генерала Алексея Митюхина и начальника штаба СКВО генерала Владимир Потапова я неплохо знал по Ростову, где расположены и штаб военного округа, и штаб округа (ранее называвшийся управлением) внутренних войск МВД. Вот эти знакомства, эти многолетние контакты при всей их офицерской сдержанности все-таки ко многому обязывают в жизни и очень помогают на войне. Ну попрошу я в случае надобности у своего однокашника по академии артиллерийской поддержки для прикрытия вступившего в бой батальона ВВ, что ж, разве он мне откажет и не даст огня? Может, и не захочет, может, даже и зубами будет скрипеть от негодования, но в огне не откажет. Поэтому и тон наших разговоров хоть и официален, но нет-нет и появятся в нем простые соседские и товарищеские нотки: «Алексей… Анатолий… Юрий…»

Это тоже часть моих обязанностей: согласовать взаимодействие, где-то нажать, где-то поговорить на повышенных тонах. Романов хоть и заканчивал Академию Генштаба, но по ряду причин никогда не скажет Грачеву: «Посмотри, Павел Сергеевич, как 15 ингушей развернули 75 танков». А командующий внутренними войсками генерал-полковник Куликов имеет на это право, и не только по должности. Вместе учились, жили в одном доме, на учениях «воевали» плечом к плечу.

Но теперь и у нас почти каждый день стычки с противником… 17 декабря под Ассиновской погибли двое. 20-го — боестолкновение под станицей Петропавловской. Для эвакуации раненого вылетают две «вертушки». В 14.20 санитарный вертолет Ми-8 внутренних войск сбит на подлете к месту боя. Погибли весь экипаж и два офицера медицинской службы. В тот же день в засаду в самой Петропавловской попадает наша колонна: шла на подмогу к армейцам, но, не разобравшись на местности, повернула не там и втянулась в станицу. Дальше все по схеме: гранатометный огонь, многочасовой бой в окружении… Погибли десять бойцов, многие ранены. Это война, но я до хрипоты требую от своих офицеров: «Самое главное — берегите людей!..»

* * *

В один из декабрьских дней на моем КП в Моздоке появился до этого незнакомый мне генерал — Николай Павлович Кошман. Представился: из железнодорожных войск. Сказал, что привел с собой бронепоезд и имеет приказ во что бы то ни стало довести его до станции Ищерской. И уже оттуда действовать в направлении на Грозный и Гудермес.

В Ищерской — я знаю — еще сидят боевики, но приказ есть приказ, и я ставлю задачу своим людям: выбить к чертовой матери дудаевцев из станицы. Короче, сделать все возможное, чтобы бронепоезд, представляющий собой несколько платформ, загруженных ремкомплектами для восстановления железнодорожных путей и мостовых переправ, а также двумя БМП для обороны — добрался до места назначения и приступил к работе. Всякому было понятно: как только войска пойдут вперед вдоль раскуроченной железной дороги, кто-то должен все это подлатать и обеспечить движение по очень важной для нас транспортной артерии.

Важность задачи, стоящей перед Кошманом, заставила нас предпринять энергичные и довольно рискованные действия, чтобы внезапно захватить станцию. С рассветом была проведена успешная операция, сама станица взята под контроль, а боевики, потеряв в бою бронетранспортер и танк, который они в свое время отняли у оппозиции, отошли. Но отошли аккуратно, не теряя, видимо, надежду вернуть себе Ищерскую при первой же возможности.

Говоря откровенно, досталась нам эта победа с трудом, и в складывающейся обстановке все, что я мог сказать Кошману на прощание, так это: «Находишься вот тут, и не шагу назад!..» Каково же было мое удивление, когда уже вечером того же дня генерал Кошман появился у меня на КП с известием, что он отогнал бронепоезд на станцию Галюгаевскую. В спокойную во всех отношениях пограничную станицу Ставропольского края, где, конечно, никто не стал бы обижать ни этого генерала, ни его бронепоезд!..

Так примерно формулировалась моя мысль, пока сам я закипал от гнева. Моему возмущению не было предела: «Как это?! Да что вы такое говорите?! Да я вас расстреляю, если вы к утру не будете опять на станции Ищерской! Только ради вас я держу там ОМОН, но вы его бросили. Вы что, струсили?..» В общем, наорал я на него очень сильно, еще раз пообещав обязательно расстрелять, если бронепоезд вместе с ним самим внутри к утру не окажется на месте. На том самом, которое с таким трудом было отвоевано накануне.

От меня генерал Кошман выскочил перепуганный и очень расстроенный. Конечно, к утру он в Ищерскую не добрался, но к обеду был уже там.

Чуть позже, когда он зашел ко мне снова, сделав попытку как-то сгладить эту неудобную ситуацию, я ему сказал куда спокойнее: «Ты больше так не делай. Ты пойми, мы не можем так поступать: захотел — ушел… Получается, что ты бросил людей, которых я оставил тебе в поддержку. У них никакой артиллерии нет, и они ничем не прикрыты. А так — твоя бронетехника могла в случае чего ответить, не дать им пропасть. Как же так?» Говорил и видел: Николай Павлович искренне переживает и потихоньку адаптируется в боевой обстановке.

В последующем никогда никаких вопросов у меня к Кошману больше не было: все он делал добросовестно, и его работа была выше всяких похвал — и в Гудермесе, и на мосту через Терек, и в районе Червленной. Поэтому вполне понятно, что его заметили и пригласили в правительство Доку Завгаева как раз для того, чтобы организаторские способности генерала могли пойти на пользу Чечне, которая, словно железнодорожные пути, по которым некогда шел его бронепоезд, нуждалась в хорошем восстановительном ремонте, в талантливых инженерных решениях и крепкой дисциплине всех ее машинистов и кочегаров…

В случае с Кошманом произошло то, что и должно случиться с человеком на войне. Никто для нее не создан, всем приходится в какой-то момент задавать себе вопрос: «Да боец ли я в самом деле?» И честно самому себе на него ответить… Замечено: первый же бой, первые дни войны всегда очень четко сортируют солдат и офицеров, если доведется им пережить их и пройти через горнило. Если ответ отрицательный — никакой беды нет, и стреляться от стыда не надо. Просто отойди в сторону, собери чемодан и займись чем-то стоящим в мирной жизни. Если же ответ положительный, если, поборов все страхи и осознав ошибки, ты готов рубиться с противником до конца, значит, выйдет из тебя настоящий солдат. Только не паркетный, не образцово-показательный, а слепленный для боя — свирепого, жестокого, бескомпромиссного боя со всяким злом и с любой несправедливостью.

И тут совсем неважно, кто в каких чинах. На моей памяти один старший лейтенант, командир взвода, с криком: «Раненых не бросать! Прорвемся вместе!» запрыгнул на единственный уцелевший под огнем противника БТР и уехал, оставив восемнадцатилетних мальчишек на произвол судьбы, в окружении. В то же время другой человек — рядовой солдат срочной службы Евгений Владимирович Остроухов берет, по сути, управление боем на себя и стойко держится вместе с ранеными товарищами в многочасовом бою. Вот он, Остроухов, теперь офицер… Или другой случай. В одной из бригад не нашлось ни одного смелого офицера для того, чтобы возглавить колонну. Но колонну из двенадцати БТРов, двух топливозаправщиков и санитарной машины привел младший сержант срочной службы Валентин Михайлович Ковалец. Замминистра внутренних дел Михаил Константинович Егоров, как только узнал об этом, даже бросил в сердцах окружавшим его полковникам да генералам: «Где этот младший сержант? Выловите его! Если он согласен — представьте его к званию капитана!..»

Так в жизни бывает: для мирного времени нужны одни командиры, а для войны — совсем другие. Те, кто могут принимать решение в экстремальных ситуациях. Тот же Митюхин — вполне нормальный генерал, много лет отслуживший в группе советских войск в Германии и ставший там же заместителем главкома по боевой подготовке. Без всякого сомнения, на полигонах он показывал хорошие результаты, а тут, в Чечне, в обстановке по-настоящему боевой — что-то надломилось в его душе.

Казались странными его шаги, позволяющие предположить, что он боится — просто боится — любой ответственности. И мне, конечно, не могло понравиться, что он всячески уклонялся от прямой своей обязанности — ставить собственноручную подпись в тех документах, которые носили характер боевого приказа и где все вещи назывались своими военными именами: «блокировать», «уничтожить» и т. п. По телефону или устно сколько угодно нагоняев, смелых решений или грозных указаний. Но пером авторучки — ни слова…

Сам я аккуратно подписывал все свои бумаги и того же ожидал от своих начальников. Говорил Митюхину: «Ты письменно поставь задачу ВВ — восточной, северной, западной группировкам. Так положено делать. Что ж они на твои телефонные звонки должны все время ссылаться?» Однажды почти силком его заставил: «Подпиши!»

Он на моих глазах подмахнул директиву, но, как я узнал вскоре, в войска она не пошла. Оказывается, после моего ухода он сразу же подпись свою зачеркнул и велел никому ничего не передавать.

Вот эта печать боязливости лежала на лицах многих офицеров, в прошлом успешных, но теперь шарахающихся от всего, что напоминало им об ответственности и долге. Как иначе можно было объяснить появление в армейских частях некой бумаги, по всей видимости, предназначавшейся для рассылки родителям военнослужащих. Вот ее дословный текст: «Ваш сын, такой-то, такой-то, в списках живых, раненых, убитых и пропавших без вести не значится…» Ерунда какая-то! Но очень трусливая и очень подлая ерунда.

Сколько бы ни было у меня уважения к прежней службе генерал-полковника Митюхина, для новой задачи — штурма Грозного — требовался иной человек. 21 декабря министр обороны назначил генерал-лейтенанта А.В. Квашнина, первого заместителя начальника Главного оперативного управления Генштаба, которого представил на совещании как нового командующего Объединенной группировкой. Новым начальником штаба был назначен генерал-лейтенант Л.П. Шевцов.

* * *

Квашнина я знал как волевого офицера и был уверен, что его назначение пойдет федеральным войскам только на пользу. Хотя в числе его очевидных недостатков я по прошлому опыту числил некоторую тягу к многословию и явное нежелание прорабатывать мельчайшие детали какой-либо операции, все это не вызывало у меня большой тревоги. Куда более серьезной проблемой я считал ту, что накануне штурма Грозный не был блокирован намертво, и в этих обстоятельствах способностей Квашнина могло не хватить на то, чтобы сражаться на его улицах, по сути дела, со всей Чечней.

Боевики прибывали туда безостановочно, в том числе из тех населенных пунктов, которые мы не стали ворошить на пути к чеченской столице и обошли стороной. Бой в городе был выгоден именно дудаевцам, поскольку лишал федеральные войска главных преимуществ, заключавшихся в артиллерийской мощи и полном господстве в воздухе. Вместо того, чтобы вначале уничтожить самые боеспособные отряды сепаратистов в чистом поле и лишь потом — что останется — выкурить из городских подвалов и теплотрасс, мы сами будто лезли в петлю улиц и переулков.

В любом случае, пока нами не были перекрыты все основные дороги и тропы, ведущие в Грозный, штурм города бесперспективен. Нельзя категорически! Тем более, что сводные полки армейцев даже на первый взгляд представляли собой наскоро сколоченные воинские коллективы, где рядовые бойцы не всегда знали своих непосредственных командиров, а танковые экипажи — случалось и такое — не были укомплектованы полностью. Есть еще одно важное обстоятельство, многое говорящее любому военному человеку: части и подразделения федеральных войск, привлекаемые на первом этапе, были укомплектованы по штатам мирного времени. Это всего-навсего 25–30 процентов от штатов военного времени.

На всем, чего бы ни коснулся глаз, угадывались следы спешки, усталости и раздражения. В довершение ко всему в штабе СКВО не оказалось достаточного количества карт Грозного. У командиров, начиная от командира батальона и ниже, подобные карты были большой редкостью, а те, что имелись в наличии, были составлены в 1972 году и носили следы частичного обновления, сделанного в 1980 году. Поэтому на них не были нанесены целые районы, построенные за последние годы. Не было планов городских зданий, которые рассматривались дудаевцами как важные узлы сопротивления: Департамента государственной безопасности, краеведческого музея, гостиницы «Кавказ», президентского дворца и некоторых других.

По здравому размышлению стоило чуть-чуть перевести дыхание и оглядеться по сторонам. Задача командованием ставилась правильная: тренироваться… Тренироваться до седьмого пота, приноравливаясь к тактике жестокой уличной драки, к шаблонам чеченских боевиков, к будущей суматохе радиопереговоров и радиоигр, которые будут значить очень многое, когда пойдет бой в теснинах города, а тылы и фланги уже нельзя будет окинуть собственным взглядом. Когда в бою не чувствуешь плечо товарища и не можешь организовать взаимодействие — всегда на ум приходят только самые черные мысли: окружение, отход, бегство… Дальше начинается паника, при которой гибнет всегда гораздо больше народа, чем при самой отчаянной атаке.

Но было бы неверным считать, что штурм города, когда бы он ни состоялся, являлся лишь продуктом волевых решений генерала армии Павла Грачева или командования Объединенной группировки: 26 декабря на заседании Совета безопасности РФ было принято решение о вводе войск в Грозный, что следовало расценивать как боевой приказ, не подлежащий обсуждению.

До ввода войск в республику планов по освобождению Грозного от боевиков ни руководство Министерства обороны, ни командование Объединенной группировки федеральных войск не разрабатывало. А в горячке первых боев, перечеркнувших все первоначальные замыслы, штурм Грозного представлялся уже не таким простым делом, как это виделось всего две-три недели тому назад.

Все надежды на то, что Дудаев дрогнет и запросит мира, умирали тем быстрее, чем дальше мы продвигались к столице Чечни. К исходу декабря, когда федеральные войска подошли к Грозному, уже можно было понять — как строится и насколько крепка оборона дудаевцев, готовящихся дать в Грозном решающее сражение.

Внешний рубеж обороны состоял из опорных пунктов на автомагистралях Грозный — Моздок, Долинский — Катаяма — Ташкала, опорных пунктов Нефтянка, Ханкала и Старая Сунжа — на востоке и Черноречье — на юге города. Основу среднего рубежа обороны составляли опорные пункты в начале Старопромысловского шоссе, узлы сопротивления у мостов через реку Сунжу, в микрорайоне Минутка, на улице Сайханова и подготовленные к подрыву нефтепромыслы и заводы — два нефтеперерабатывающих и один химический. На внутреннем рубеже оборона чеченских формирований основывалась на создании сплошных узлов сопротивления вокруг президентского дворца с использованием капитальных строений. Нижние и верхние этажи были приспособлены для ведения огня из стрелкового оружия и противотанковых средств. Вдоль проспектов Орджоникидзе, Победы и улицы Первомайской были оборудованы позиции для ведения огня артиллерии и танков прямой наводкой.

По нашим оценкам, группировка дудаевских войск, стянутая в город, достигала 9–10 тысяч человек без учета ополченцев и «диких» отрядов, которые никому не подчинялись и действовали сами по себе. 30 танков, 40 БМП и БТР, до сотни орудий и минометов, а также несколько сотен единиц противотанковых средств (РПГ, ПТУР и СПГ) делали это многолюдное войско сепаратистов чрезвычайно опасным в условиях уличного боя. Я уже не говорю о том, что для большинства чеченцев Грозный был отлично знаком, как могут быть знакомы только горожанину все его задворки и закоулки, все эти срезающие углы тропинки и удобные проходные дворы. Все тонкости, которых не могли учесть ни один план, ни одна карта на свете. Но именно они и делают обороняющихся многократно сильнее тех, кто на них наступает.

Вот этого соотношения сил — пять к одному, — положенного по тактике боевых действий в городе, у нас никак не получалось. Силы были примерно равны в начале пути в Чечню, но это было нормально, потому что мы могли вышибать противника из всех нор, из всех опорных пунктов, но огнем артиллерии и авиации, а не атакой мотострелков. Теперь же, в уличном бою, где исход боя решала по большому счету пехота, все силы, которые могла выставить для штурма Объединенная группировка — не более 12 тысяч бойцов — обеспечивали лишь незначительный перевес, который строго математически можно было выразить соотношением 1,3:1.

Разрабатывая план взятия Грозного под свой контроль, командование исходило из реальных возможностей федеральных войск. Из тех успехов и неудач, которые уже произошли и сами по себе определяли все наши последующие шаги. Казалось разумным, что силы, задействованные в штурме (четыре группировки), начнут движение в Грозный по трем сходящимся направлениям: «Запад»; «Север» и «Северо-Восток»; «Восток».

Силы группировки «Запад» под командованием генерал-майора В. Петрука составляли сводный отряд 503-й мотострелкового полка, сводный парашютно-десантный полк 76-й воздушно-десантной дивизии, батальон 21-й отдельной воздушно-десантной бригады и батальон 56-й отдельной воздушно-десантной бригады. Два штурмовых отряда, которые формировала эта группировка, наступая в отведенной им полосе, должны были захватить железнодорожный вокзал, а в последующем, двигаясь в северном направлении, блокировать президентский дворец с юга.

В группировку «Север» под командованием генерал-майора К. Пуликовского входили сводный отряд 131-й мотострелковой бригады, 81-й и 276-й мотострелковые полки. Штурмовой отряд этой группировки совместно с двумя штурмовыми отрядами группировки «Северо-Восток» под командованием генерал-лейтенанта Л. Рохлина в составе 255-го мотострелкового полка, сводного отряда 33-го мотострелкового полка и 68-го отдельного разведывательного батальона, наступая с северного направления, имели задачу блокировать северную часть города и президентский дворец с севера.

В результате действий трех этих группировок и блокирования магистральных улиц должен был образоваться сквозной коридор. Чтобы исключить боевые действия в западной части города и перегруппировки противника в тылу, десантники должны были блокировать Заводской район и район Катаяма.

Наступавшая с восточного направления группировка «Восток» под командованием генерал-майора Н. Стаськова в составе сводного отряда 129-го мотострелкового полка, сводного парашютно-десантного полка 104-й воздушно-десантной дивизии, сводного батальона 98-й воздушно-десантной дивизии формировала два штурмовых отряда. Они, продвигаясь вдоль железной дороги Гудермес — Грозный и далее в направлении проспекта Ленина, должны была выйти к реке Сунже, захватить мосты через нее и, соединившись с войсками группировок «Север» и «Запад», блокировать центральный район в горловине реки Сунжи.

Таким образом, основные силы Дудаева, находящиеся в центре города, оказывались в полном окружении федеральных войск и прочно запирались в тех узлах обороны, которые располагались в центре города или носили стратегическое значение. Но их положение, по замыслу операции, становилось таким безнадежным, что впору было складывать оружие и, не торгуясь, сдаваться по-хорошему…

И теперь, по замыслу командования, роль форварда должны были выполнить армейские части.

Подразделения внутренних войск и сотрудников внутренних дел — как правило, специальные — придавались этим штурмовым отрядам на случай активного сопротивления дудаевцев в наиболее важных объектах, а также для зачистки освобожденной территории от остаточных групп боевиков и блуждающих снайперов. Но задача внутренних войск во время штурма носила все же вспомогательный характер, что объясняется существенной разницей в мощи оружия, стоящего на вооружении ВВ и армии, а также особенностями боевой подготовки.

В армии каждого — от солдата до генерала — учат брать города. И, говоря откровенно, это очень сложная работа, требующая от армейских мотострелков умения буквально вышибать дух из любого узла обороны. Вот так: встретил сопротивление, обнаружил огневые точки, вызвал огонь своей артиллерии или авиации, ворвался на позиции и уничтожил всех, кто еще держит в руках оружие. И, не отвлекаясь на мелочи, на укрывшегося в подвалах и чердаках неприятеля, наступать дальше, пробивая тараном проход для тех, кто идет следом и чистит город от снайперских лежбищ, от оставленных в тылу диверсантов, от бандитов и мародеров, которым посчастливилось избежать встречи с бескомпромиссной армейской пехотой.

Это уже работа «легких» мотострелков — частей и подразделений внутренних войск, которые, уступая армейцам в пробивной силе их орудий и танков, как раз тому и обучены, чтобы, шагая за ними следом, по-умному перевернуть каждый камень и заглянуть в каждый люк. Все, что называется военно-полицейской операцией, начинается сразу же, и сопутствующие ей бои носят подчас не менее ожесточенный характер.

Но это все в идеале, в теории, в планах — в том установленном жизнью порядке вещей, который обязывает внутренние войска относиться к армии с уважением, и даже именовать ее — конечно, неофициально — «старшим братом». И в этом положении ВВ нет ничего обидного. Ничего такого, что говорило бы о неравенстве или о том, что солдатские жизни, отданные за Отечество, тем ценнее, чем «сильнее» ведомство, к которому они были приписаны в свой смертный час…

Упор делался на внезапность и полное превосходство по качеству вооружения. Техники у армии действительно было больше: около 200 танков, свыше 500 БМП и БТР, 200 орудий и минометов. Еще и в резерве, состоявшем из 131-й Майкопской отдельной мотострелковой бригады и 503-го мотострелкового полка, насчитывалось более 500 человек, 50 танков, 48 орудий и минометов.

* * *

Сейчас и не вспомнить когда точно — 26 или все-таки 27 декабря — сложился тот разговор в вагоне министра обороны, стоявшем на запасных путях в Моздоке… В общем-то, ничего особенного: просто штрих времени, мимолетная его деталь, только подчеркивающая вековечность наших национальных черт, привычек и сумасбродств… Вроде бы все и без нас предрешено Совбезом: хочешь — не хочешь, а идти в город придется. Окончено очередное совещание, и остается только узкий круг генералов, к которому предложено присоединиться и мне. На прямой вопрос Грачева, обращенный к одному из присутствующих: «Ну что, когда будем брать Грозный?», генерал N рапортует без тени сомнения: «Вы мне, Пал Сергеич, ставили задачу на 3 января, я войскам — на 29 декабря. Но брать будем 31-го!…» В голосе генерала N чувствуется здоровый и жизнерадостный подхалимаж: это считается нормальным, за это погоны не снимут…

Вообще-то, я знаю этого генерала как трудолюбивого и неглупого человека. Поэтому, оставшись с ним наедине, недоумеваю по поводу случившейся с ним перемены, спрашиваю жестко, с отчетливым вызовом: «Не слишком ли дорогой получается подарок?» Но N, кажется, и не думает обижаться: «Бросьте, А.С.!.. Какая разница — сегодня или завтра? Вы поймите, армия — это же лом… А против лома нет приема!»

* * *

Так оно в конце концов и произошло: двинулись 31-го…

Начинала штурм авиация, поднявшись с базовых аэродромов Ейска, Крымска, Моздока и Буденновска.

В 6.00 31 декабря группировка «Север» зашла в Грозный. Дудаевцы не спешили открывать огонь, стремясь раскрыть замысел российского командования. Практически без боя первый батальон 81-й полк Самарской мотострелковой дивизии вышел к железнодорожному вокзалу (к 13.00) и к дворцу Дудаева (к 15.00). В район железнодорожного вокзала к 13.00 сумели выйти и два батальона 131-й Майкопской отдельной мотострелковой бригады, направленные из резерва решением командующего «для закрепления успеха и наращивания усилий».

Обходным маневром, оставляя в стороне центральные улицы, колонны группировки «Северо-Восток» сломали сопротивление боевиков на внешнем и среднем оборонительных рубежах и к 14.00 вышли к мосту через Сунжу, восточнее площади Орджоникидзе.

Группировка «Запад» вошла в город в 7.30 и до 12.00 не встречала сопротивления. Но уже к 14.00 дудаевцы вычислили местоположение наших войск и с 15.00 перешли к активным боевым действиям. 693-й мотострелковый полк группировки «Запад» был атакован в районе рынка превосходящими силами противника. Не выдержав натиска, он начал отход и к 18.00 был окружен в районе парка имени Ленина. Связь с ним была потеряна. Сводные парашютно-десантные полки 76-й дивизии и 21-й отдельной бригады ВДВ из состава этой же группировки в районе Андреевской долины были остановлены плотным огнем и вынужденно закрепились на южной окраине города. Свою задачу группировка генерал-майора В. Петрука выполнить так и не смогла из-за непростительно медленного выдвижения частей, предназначенных для усиления ведущей бой группировки.

То же самое произошло с группировкой «Восток», возглавляемой заместителем командующего ВДВ генерал-майором Н. Стаськовым. Один из ее полков, наступавших вдоль железной дороги Гудермес — Грозный, углубившись в город на 3–4 квартала, был остановлен завалами и огнем противника. В этой обстановке Стаськов, вместо того чтобы прорываться вперед, зачем-то изменил движение своего авангарда и определил ему иной маршрут — правее железной дороги, где полк вскоре увяз в грязи и в спорадически возникающих перестрелках. В районе второго микрорайона он вышел к хорошо укрепленному опорному пункту дудаевцев и вскоре был блокирован. Всю новогоднюю ночь полк отбивал атаки, понес потери и по приказу А. Квашнина отошел в ранее занимаемый район. До 2 января авангард группировки «Восток» действия других группировок вообще не поддерживал…

В результате сложилась такая обстановка, когда в город смогли прорваться лишь группировки «Север» и «Северо-Восток», которые, встретив сопротивление превосходящих сил противника, вели бой в окружении, но сумели зацепиться в заводских корпусах, имея за спиной удобное для переброски сил и боеприпасов Петропавловское шоссе. Генерал-лейтенант Л. Рохлин правильно оценил ситуацию и занял оборону в районе городской больницы и консервного завода, что позволило его частям, во-первых — избежать разгрома, а во-вторых — создать на севере города относительно спокойный плацдарм, откуда можно было управлять штурмом в режиме реального времени и неспешно, шаг за шагом продвигаться вперед.

Каждому командиру в уличном бою воздается все разом и строго по заслугам. Уж если есть у Рохлина ум, знания, интуиция и природная осторожность, точно так идут по городу и его бойцы: медленно, аккуратно и очень расчетливо… Впереди, спешившись, движется небольшая штурмовая группа мотострелков и только за ней несколько танков и БМП. В этом союзе людей и бронемашин есть своя логика и взаимные обязанности: пехота, вскрывая вражеские позиции, охраняет танки, которые до поры до времени движутся на недосягаемом для гранатометчика расстоянии. Но достаточно одного автоматного выстрела по штурмовой группе, либо просто нехорошего предчувствия, чтобы вывести танк на прямую наводку и разметать орудийным огнем любое препятствие на пути. Вот так, благодарно прикрывая друг друга, проходят квартал за кварталом люди и техника, и эта тактика, именуемая «сталинградской», снова доказывает, что является лучшей, когда приходит время брать города.

Тем командирам, кто пренебрег опытом, за который еще их деды и отцы заплатили собственной кровью, стоило предвидеть и те тактические приемы, которые мог применить противник, имеющий, во-первых, большое количество ручных гранатометов и, во-вторых, не раз доказывавший на деле, что любит это оружие и умеет им пользоваться. Едва минул месяц, как по такому же гибельному сценарию разворачивался штурм силами оппозиции и «добровольцев». Можно было не сомневаться, что и в этот раз чеченцы, набившие руку на стрельбе из подворотен, не захотят менять привычный почерк боя.

Как это уже не раз описывалось в документальной литературе, касающейся событий, происходивших в Грозном 31 декабря 1994 года, движению бронетанковых колонн по улицам Грозного было организовано классическое противодействие: сначала уничтожались головная и замыкающая машины в колонне, после чего из окружающих домов открывался многоярусный (поэтажный) огонь по остальной, «запертой», бронетехнике. На нескольких направлениях после проведенной артподготовки и без того узкие улицы города теперь напоминали старые каменоломни, где огрызающиеся огнем танки и БТРы зачастую не могли совершить спасительный маневр и вырваться из засады. Но и там, где по основным магистралям танки и БМП прорывались в центр города, они, лишенные поддержки мотострелков, в большинстве своем были уничтожены из противотанковых гранатометов с близкого расстояния.

В некоторых случаях экипажам танков удавалось через бетонные заборы вырваться с простреливаемых гранатометами улиц в достаточно широкие внутренние дворы и организовать круговую оборону. Вот эти очаги обороны чеченцам подавить не удалось. Как не удалось сломить те группы, которые, будучи рассеянными по городу, все же не утратили воли к сопротивлению и отважно дрались за каждый этаж, за каждый лестничный марш дома, где была возможность укрыться от огня, перевязать раненых и снарядить магазины патронами. Часто к таким группам прибивались танкисты, которым удалось выбраться из горящих машин, прочий отбившийся и заблудившийся военный люд, который не впал в отчаяние и не собирался поднимать руки. Все вместе они шли на прорыв, и для многих он оказался спасительным.

Однако страх и чувство безысходности, которые испытывает в неясной, противоречивой обстановке почти любой человек, поначалу лишали боеспособности целые подразделения. К сожалению, произошло то, чего я так боялся накануне штурма: радиосвязь была практически парализована из-за царившей в эфире неразберихи, а между подразделениями почти не было взаимодействия. В ряде случаев из-за потери управления федеральные войска наносили удар по своим же подразделениям. Так, авиацией был уничтожен авангард из пяти машин 104-й воздушно-десантной дивизии. К сожалению, были потери и от собственных мотострелков. Необученные новобранцы в сложной обстановке терялись и вели огонь во все стороны, иногда и по своим…

Особенно тяжелое положение сложилось в группировке «Север». Сводный отряд 131-й Майкопской бригады имел задачу отсечь подход подкрепления боевиков в центр города из района Катаяма. Не встретив на пути никакого сопротивления, на одном из отрезков дороги отряд проскочил нужный перекресток и потеряв ориентировку, вышел к железнодорожному вокзалу, где к тому времени уже находились подразделения 81-го Самарского мотострелкового полка.

На месте комбрига полковника И. Савина, который вел этот сводный отряд своей бригады, следовало тут же рассредоточиться, укрыть бронетехнику, создать круговую оборону, организовать систему огня и выслать разведку. В принципе все то, что первым делом должен сделать любой командир, оказавшийся во враждебном городе. Вместо этого батальоны, встав колоннами вдоль улиц в районе железнодорожного вокзала, простодушно покинули машины, положившись на тишину и отсутствие признаков противника.

Эта беспечность позволила чеченцам скрытно подтянуть к вокзалу целую группировку своих боевиков, которая позднее будет оценена Министерством обороны в три с половиной тысячи человек, несколько десятков орудий и танков и триста одних только гранатометов. С наступлением темноты подразделения Майкопской бригады и Самарского полка были внезапно атакованы и сразу же понесли очень серьезные потери: сначала была расстреляна бронетехника, а потом и сами мотострелки. Включая и тех, кто попытался отойти к зданию вокзала и хоть как-то в нем закрепиться. К сожалению, оно оказалось малопригодно к обороне, так как имело большие окна и множество выходов.

Поэтому ночью, около 24 часов, остатки бригады при поддержке двух танков попытались пробиться из города вдоль железной дороги. Через час связь с ними была потеряна. Как потом выяснилось, группа была окружена на одной из привокзальных улиц и почти полностью уничтожена. С ней погиб и командир 131-й бригады полковник И. Савин.

* * *

Всего 31 декабря и в новогоднюю ночь на улицах Грозного погибли или пропали без вести около полторы тысячи солдат и офицеров федеральных войск. К сожалению, в этом списке значится имя и одного военнослужащего ВВ — рядового Радия Хаялтиновича Бектимирова, погибшего 31 декабря 1994 года на подступах к президентскому дворцу.

Пока в Грозном идет бой, мои войска там же — на его улицах, наравне со всеми… В основном самые лучшие бойцы — спецназ да разведка ВВ, которые в соответствии с планом операции приданы штурмующими отрядам. Считается — для того, чтобы чистить от боевиков самые ближние тылы, если только возможно отыскать эти самые тылы в круговерти уличного боя, где порой невозможно понять, в чьих руках соседний подъезд, следующий этаж, комната, в которую собираешься войти…

Но это все, как я уже говорил, в идеале, в теории, в планах. А в неразберихе первых суток штурма, когда и «свои» неизвестно где, самая точная из команд, которую наши офицеры могли получить от армейских начальников, звучала примерно так: «Дуйте туда-то и туда-то — там получите задачу…» Бывало и так, что командир-армеец, оглядев подразделение ВВ и мысленно сравнив его с собственными бойцами-первогодками, только радовался: «Ты — спецназ… Вот ты и штурмуешь!..» И я не знаю ни одного случая, когда бы солдаты и офицеры внутренних войск отказались выполнить приказ или не выручили попавших в беду боевых товарищей из Вооруженных Сил.

Вот именно судьба наших подразделений, участвующих в штурме города, предопределена решениями армейских офицеров, действующих по своим планам и обстоятельствам — вмешаться или хотя бы отследить их движение зачастую просто невозможно: приданные — они и есть приданные… Идут с полками Минобороны и делят с ними все: и окружение, и бой, и прорыв. Вот так, прямо на площадь перед президентским дворцом выскочили два «бэтээра» внутренних войск с бойцами из «Скорпиона» — подразделения специального назначения 47-го полка ВВ. Выскочили одними из первых, а потому никем не ожидаемые. За считанные мгновения до того, как весь район, прилегающий к президентскому дворцу, обернулся полем жестокого, тяжелого и очень кровопролитного боя. Почти сразу же по группе был открыт шквальный огонь: погиб наблюдатель Радий Бектимиров и подожжен один из БТРов.

В этой ситуации очень профессионально и отважно повел себя командир группы старший лейтенант Олег Гладинов: двенадцать бойцов (он сам — тринадцатый) сумели выскочить из горящей машины и по команде офицера заняли оборону на первом этаже одного из домов. Правда, этажом выше уже находились чеченские боевики, но в уличных боях, которые тогда происходили в Грозном, такое случалось часто и даже не казалось чем-то необыкновенным. Вскоре к группе присоединились два десантника из расстрелянной неподалеку БМД. Так и сражались, сумев уничтожить несколько боевиков, и покинули здание только тогда, когда их начали забрасывать гранатами через окна.

Что еще нужно сказать об офицере Гладинове (сейчас он подполковник, выпускник Академии им. Фрунзе, кавалер ордена Мужества), так это то, что ни убитого Бектимирова, ни шестерых раненых бойцов, ни горемычных десантников он на произвол судьбы не бросил. Всех вытащил в тылы, а сам, будучи раненым, остался в строю и с остатками своей группы присоединился к другому подразделению спецназа ВВ — к отряду «Росич», который вел бой в районе консервного завода и горбольницы № 1.

Одну из его боевых групп, приданную 81-му мотострелковому полку, возглавлял опытный разведчик внутренних войск майор Сергей Гриценко (впоследствии — полковник, кавалер двух орденов Мужества). Вот итог боевой работы «Росичей» за несколько первых дней штурма: на Горской улице вытаскивают из-под обстрела раненого армейского майора и машину космической связи, на углу улиц Лермонтова и Гикало по приказу командира полка штурмуют больничный комплекс и берут его без потерь, в ночь на 1 января выводят из окружения группу военнослужащих Майкопской бригады — 14 безоружных человек, — которые, прорываясь из окружения на двух БМП, в темноте не разобрали дороги и опрокинулись в Сунжу с разбитого моста.

В промежутках множество ходок на бронетехнике по передовой: под гранатометным огнем (один БТР подбит, но остается в строю) — в содружестве с армейцами или в одиночку. На счету подразделения не менее двух десятков убитых боевиков, большая часть которых попала в прицел отрядного снайпера, рядового-контрактника Виталия Бабакова, в те же дни тяжело раненного и удостоенного за свой подвиг звания Героя России.

Я знаю, что Виталий — уже давно офицер и продолжает службу во внутренних войсках. И хотя каждая из золотых звезд Героя Российской Федерации, которыми за последние семь лет награждены более семидесяти военнослужащих ВВ — наши живые и погибшие товарищи, имеет свое благородное достоинство и свою историю, три из них — первые, которых были удостоены рядовые Евгений Остроухов, Виталий Бабаков и подполковник Сергей Петрушко, геройски погибший в бою под станицей Ассиновской, оставили в душе особенно яркий, но в то же время какой-то горький свет. Хоть и не первая война была у меня за плечами, но такой еще не было… Тут никто не станет прощать ни сиюминутную слабость, ни лишнюю минуту сна, ни крошечную надежду на авось.

Так получается, в эти дни далеко не каждую минуту я позволяю себе думать о старшем сыне — о Сергее, вошедшем в Чечню вместе с 19-й мотострелковой дивизией. Сначала их колонну терзали ингуши, а потом бой следовал за боем. Мне и спросить совестно своих армейских товарищей-генералов: дескать, как там капитан Куликов?.. Да хоть бы и спросил — могут и не ответить: тут сотни таких капитанов, и среди них Куликовых, должно быть, не один десяток. И все воюют: ведут колонны, корректируют огонь батарей и вертолетов, поднимаются в атаку, и каждый, сжав зубы, рвется вперед.

Поэтому весь мой отцовский долг я теперь вижу в одном: делать свою генеральскую работу так тщательно, как если бы в любой из планируемых мной операций должен принять участие мой собственный сын. Если чем и могу я помочь ему на этой войне, так это тем, чтобы у нас, у командиров, которые вольны распоряжаться человеческими судьбами, все было продумано, проверено и просчитано по минутам.

* * *

На четвертый день штурма, 3 января, в связи с тем, что обстановка по-прежнему оставалась во многом неясной, было решено провести совещание в самом Грозном. Самым удобным местом для такого генеральского совета являлся передовой командный пункт генерал-лейтенанта Рохлина, располагавшийся на консервном заводе. Практически через дорогу от него — на молзаводе — находился и КП внутренних войск, что позволяло без проволочек оценить ситуацию, внести коррективы и отладить взаимодействие всех сил, принимающих участие в освобождении города.

Из Моздока вылетели на вертолете — я с помощником, командующий Объединенной группировкой генерал-лейтенант Анатолий Квашнин, генерал-лейтенанты Валентин Коробейников и Михаил Егоров — и вскоре приземлились в расположении 81-го полка ВВ, находящегося во втором эшелоне группировки Рохлина в районе станицы Петропавловской.

Уже там пересели на бронетехнику и колонной двинулись на консервный завод. Маршрут проходил по северной окраине Грозного, мимо кладбища, приобретшего за последние две недели репутацию гиблого места: оттуда постоянно стреляли чеченские боевики. И позднее еще довольно долго они промышляли в его окрестностях, понимая, что мы скорее будем терпеть их опасное соседство, нежели решимся на крайность — артиллерийский или минометный обстрел кладбища. Однако при всех очевидных рисках эта дорога, по которой мы ехали к Рохлину, считалась относительно контролируемой. Хотя и представляла собой только набитую в непроходимой грязи колею.

Только наша техника и могла там пробраться, причем самых добрых слов заслужили ярославские двигатели, которые одно время, в связи с пожаром на Камском автозаводе в Набережных Челнах, ставились на БТР-80. Вот эти, ярославские движки, могли вытянуть везде: и в горах, и в распутицу, и под огнем.

Как оказалось, в районе кладбища и нас поджидала засада. Кумулятивная граната влетела в тот БТР, который шел впереди, и он сразу же загорелся. Так как вся колонна двигалась след в след, поневоле пришлось останавливаться и, огрызаясь огнем из крупнокалиберных пулеметов, вытаскивать экипаж. Один из наших военнослужащих был убит, еще один — ранен. Требовалась срочная медицинская помощь. Пострадавших немедленно погрузили в БТР сопровождения и отправили в полк, где были врачи и самое главное — готовый к вылету вертолет.

Я не отношу себя к числу людей трусливых и не теряю самообладания даже в самых тяжелых ситуациях. И в пустом лесу, на охоте, я иду без опаски, и перед злой собакой трепетать не стану. Но только в такие минуты, когда понимаешь, что следующим выстрелом запросто могут убить и тебя самого — доходит до сердца обыкновенный человеческий страх. Нет, не тот, который рождает панику и безволие, а тот, что сидит в каждом из нас, напоминая, как скоротечна и обыкновенна может оказаться смерть посреди грязного, изъезженного бронетехникой поля.

Невольно подумалось, что еще полчаса тому назад, когда мы рассаживались под броню в расположении полка, я должен был посоветовать своим спутникам разойтись по разным машинам. Еще не хватало, чтобы одним выстрелом вместе с экипажем ухлопали четырех генералов! Но не потому, что собственную жизнь я оцениваю выше жизни рядового водителя или стрелка, а затем, чтобы в случае чего кто-то из нас все-таки остался жив и мог полноценно руководить войсками. Такой вот военный прагматизм, такое правило, невольно проигнорированое мной. Не случись этого, сейчас на месте израненного, контуженного, разметанного взрывом экипажа мог бы находиться кто-то из нас или все вместе…

На совещании, куда мы спешили, удалось решить те проблемы, которые позволили в дальнейшем наладить управление войсками и перейти к иной тактике штурма, когда бы полностью исключалось массированное применение бронетехники. Упор делался на переход к классической схеме уличных боев, когда сначала создавались опорные пункты в многоэтажных зданиях и лишь потом начиналось движение вперед, но силами небольших и мобильных штурмовых групп, поддерживаемых снайперами. Огонь танков и ствольной артиллерии, двигающихся следом за пехотой, в соответствии с этой тактикой, корректировался теми, кто вел бой и видел противника собственными глазами.

Обстановка в городе была такова, что на нескольких направлениях наметились предпосылки к успеху. Многие из тех, кто оставался в окружении, сумели закрепиться и перейти к круговой обороне. Железнодорожный вокзал опять находился в наших руках, и следовало как можно быстрее взять инициативу в свои руки и вылепить из побитого, но не павшего духом войска такую армию, которой штурм Грозного мог бы оказаться по силам.

Когда все было решено, тут же, неподалеку от КП Рохлина, мы собрали для короткого совещания уже только «эмвэдэшных» офицеров, чтобы уточнить наши специфические задачи. Среди них был и генерал-майор Виктор Васильевич Воробьев, трагически погибший четыре дня спустя в центре города. Его я хорошо знал и относился к нему с уважением. Напоследок перекинулись двумя-тремя словами и разошлись. Но шагов сто или чуть больше успел я отойти от того места, где мы только что стояли, как прямо туда влетела и разорвалась 120-миллиметровая мина. По счастью, никого не задев. Кто-то запоздало пригнулся, кто-то выкликал, нет ли раненых. А мы с Квашниным, Коробейниковым и Егоровым между собой ненароком переглянулись. Было отчего: второй раз за день нам улыбнулась судьба.

* * *

Тут самое время сказать, что генеральские опасности на войне, как бы реальны они ни были, все же не сравнимы с теми испытаниями, которые выпадают на долю солдат и младших офицеров, находящихся под огнем почти постоянно. Надо только представить себе обстановку, сопутствующую штурму, чтобы понять, как ежесекундно, без единой паузы, в городе что-то стреляет, грохочет и рвется. Как гулко бьют орудия и как с воем проносятся над головой снаряды и мины. Как сухими щелчками хлещут вдоль улицы пули снайпера. Где невозможно предугадать, где и как догонит тебя твоя смерть…

В те дни я помню каждую из них. Не свои — гипотетические и несостоявшиеся, — а те, что безвременно и безвозвратно уносят наших солдат и офицеров. Достаточно назвать фамилию и дату и вспомнить, что, да: именно 14 декабря 1994 года первым среди военнослужащих внутренних войск погиб в Чечне прапорщик Владимир Трифонов. Потом рядовые Николай Шарков, Александр Мучкин, Данил Агадуллин и Сергей Самохин.

20 декабря и в ночь на 21-е — тяжелейший бой под станицей и в станице Петропавловской. Сначала смертельно ранен командир роты старший лейтенант Юрий Струков. Посланный за ним санитарный вертолет Ми-8 на подлете сбит из гранатомета. Погибли командир экипажа майор Александр Гасан, второй пилот старший лейтенант Олег Смирнов, борттехник капитан Анатолий Савчук, военный врач подполковник Сергей Похлебин, смертельно ранен старший лейтенант медицинской службы Владимир Ермолов. Вечером того же дня попадает в засаду в самой Петропавловской и ведет бой в течение всей ночи мотострелковое подразделение внутренних войск. Убиты младший сержант Александр Конин, рядовые Александр Савин, Константин Калабин, Сергей Толстоноженко, Алексей Кутырев, Николай Макаров, Павел Макаров, Евгений Сиротин, Стефан Аскольский, Евгений Шпехт. Многие ранены.

31 декабря в центре Грозного убит рядовой Радий Бектимиров, 1 января погиб на посту рядовой Александр Канунцев, 2 января погибли рядовой Алексей Кнуров, ефрейтор Руслан Хайбулин, рядовой Сергей Павлов, 3 января — подполковник Сергей Петрушко, старший сержант Сергей Тарабановский, ефрейтор Сергей Струков, рядовой Юрий Мусаткин, рядовой Алексей Никулин, ефрейтор Роберт Бабаян, рядовой Василий Вышлов. В этот мартиролог следует внести еще одну фамилию — майора Вячеслава Афонина, еще 10 декабря попавшего в плен под Хасавюртом и увезенного аккинцами в Грозный, «в подарок Дудаеву». Он погибнет несколько месяцев спустя — в неволе, но в череде потерь его мученический подвиг значит ничуть не меньше, чем тот, что совершен в бою.

Всего же за полтора месяца боев, начиная с того дня, когда мы вошли в Чечню и до 26 января 1995 года, когда я принял командование Объединенной группировкой федеральных войск, внутренние войска МВД России потеряли убитыми 56 человек. О том, как высока была человеческая проба этих людей, свидетельствует подвиг замечательного разведчика ВВ, подполковника Сергея Петрушко, который, наткнувшись в ходе поиска на крупную банду боевиков, не дрогнул и принял бой, хотя бойцов в его группе было меньше десятка. Подполковник погиб, но, жертвуя собой, оттянул время и силы противника и тем спас всю разведгруппу.

Приведенный мной список утрат свидетельствует с жесткой прямотой: настоящий бой держится на рядовых солдатах, сержантах и лейтенантах. Именно им приходится собственной жизнью расплачиваться за ошибки своих генералов. Без них даже самый умный и талантливый полководец — не более чем кабинетный сочинитель замыслов.

Отчего-то я очень хорошо запомнил тот день, когда, будучи капитаном и слушателем Академии имени Фрунзе, в ходе обычных командно-штабных учений на Черниговском полигоне получил вводную, суть которой состояла в том, что после ядерного удара от моего воображаемого полка практически ничего не осталось. Но с этими, условно выжившими людьми, я должен был отразить нападение сильного и очень уверенного в себе противника. Было понятно: на карте я должен принять бой, надо полагать, последний в моей жизни. Лечь костьми, но отстоять Отечество.

Игра игрой, однако, получив приказ, я испытал очень сильный эмоциональный стресс: словно наяву пронесся перед моими глазами мой разом погибший полк, из остатков которого теперь предстояло собрать хоть что-то, что можно было бросить навстречу врагу. Вот так — жесткой командирской рукой — из каждой бывшей роты собрать взвод, из каждого батальона — сводную роту, а из всего полка — сводный батальон. Сама по себе это обычная учебная задача. Ничего особенного, и вряд ли стоит вдаваться в технологические детали этого процесса, когда он исполняется только на бумаге. Тем более, что руки и голова все это сделали быстро и четко. А вот работа души досталась мне куда тяжелее!.. Честное слово, почти до слез мне стало жаль вот этот, сгоревший в огне полк, как будто это я сам подбирал — человек к человеку — его пехотные роты и помнил в лицо каждого офицера. Живые люди — не пешки, которых легко смахнуть с игровой доски…

На реальной войне, если не отрываться от штабной карты, конечно, можно как бы отстраниться от реальности и утешиться тем, что твои полки, судьба которых в буквальном смысле подчинена движению руки — в обезличенном состоянии тоже представляют собой лишь определенное количество бронетехники, минометов, автоматов Калашникова, солдатских шинелей и рукавиц, достаточных для выполнения приказа… Отсюда и пошли эти понятия: «пять тысяч штыков», «сотня сабель» и т. п. Но никогда — никогда!!! — я не позволял себе забыть, что за броней этих бэтээров и бээмпэшек сидят живые, любящие и любимые кем-то люди. И что за каждым из них, словно горы за холмами, стоят сотни и тысячи других, которые по закону родства или по Божьему закону расценят их гибель как вселенскую катастрофу. «Жизнь кончилась», «жизнь потеряла смысл», «эту потерю ни с чем не сравнить» — вот так пишут в своих письмах матери и отцы, жены и дети, братья и сестры павших на поле боя солдат…

Поэтому главным своим долгом я считал тот, что предписывал беречь жизни своих солдат и офицеров. Конечно, абсолютной правдой является то, что войны без жертв не бывает. Но точно так же права и житейская мудрость: если воевать по уму, то потерь обязательно будет меньше. И хотя я был уверен в выучке внутренних войск, когда принимал окончательное решение на проведение той или иной операции и ставил свою утверждающую подпись в углу карты, всегда оставалась опасность, что мы что-то не учли, не досмотрели или недооценили противника. И, пожалуй, ни за что иное я не взыскивал так строго со своих офицеров, как за потери личного состава, особенно если их можно было избежать.

На что уж мы друзья с Анатолием Романовым и понимаем на войне друг друга с полуслова, за потери спрашиваю и с него… Особенно жестко в один из дней, когда, выслушав его доклад по телефону, понимаю, что причиной гибели людей в одном из эпизодов войны является грубая ошибка находящегося под началом Романова офицера. Тот не выставил боевое охранение и проморгал нападение боевиков.

Если уж говорить честно, то прямой вины генерал-лейтенанта Романова в том не было. Тем более, я знал, как тяжело переживает сам Анатолий любую случившуюся у нас потерю и как мучительно трудно ему докладывать сейчас об убитых и раненых в последнем бою. Но в тот раз я ему никаких скидок не сделал и потребовал очень решительно: «Анатолий, ты должен принять самые серьезные меры… Анатолий, ты не дорабатываешь…» Да, это жесткие слова. Да, Романов их не заслуживает. Но я хочу, чтобы каждый наш шаг на этой войне был выверен и не оплачивался кровью наших людей.

Видимо, в тот момент, когда Романов докладывал мне, рядом с ним находился заместитель министра внутренних дел Михаил Егоров, остававшийся «старшим на борту» в то время, пока я летал в Москву. Видя такое дело, он, вероятно, решил, что я отнесся к Анатолию несправедливо, и очень тактично меня попросил: «А.С., ты с Романова строго не спрашивай. Он и так очень переживает». И министр Виктор Федорович Ерин, которому я был обязан докладывать в каждом случае гибели подчиненных, тоже за Романова заступился: «Ты там не очень-то, значит, строгай командующего группировкой… Что поделаешь, это война…»

* * *

Что поделаешь — это действительно война, на которой, вопреки всем нашим предосторожностям, люди все-таки гибнут и получают тяжелые увечья. Хочешь — не хочешь, но приходится считаться с тем, что во всяком конфликте существует еще и противная сторона, у которой так же, как и у тебя, есть все резоны драться всерьез. Пока существует война как явление человеческой жизни, в ее основе всегда будет лежать состязательность ума, выносливости и хладнокровия. Наш противник — боевики НВФ — в большинстве своем зрелые мужчины с опытом военной службы. Они хорошо вооружены и прекрасно знают местность. Именно на их стороне симпатии мирных жителей, а это означает, что нигде мы не чувствуем себя в безопасности. К месту вспомнилась переписка одного из солдат, воевавшего на Кавказе в позапрошлом веке — со своей женой, оставшейся в российской глубинке. На просьбу жены сообщить — какая на Кавказе погода — солдат отвечает мудро и точно: «Погода тут такая, что на двор без ружья не выйдешь…»

Да и тактика чеченцев мало в чем изменилась с тех пор. Ее отлично охарактеризовал в телефонном разговоре с Супьяном Беппаевым, бывшим генерал-лейтенантом Советской Армии, сам Дудаев, дававший такие вот советы: «Должна применяться наша кавказская горская тактика: удар — отход, удар в спину — отход…»

Трофейные кадры видеосъемки я всегда смотрел с интересом, отмечая, что Аслан Масхадов, бывший некогда офицером Советской Армии, действительно немало сделал для того, чтобы подготовить вооруженные силы Ичкерии. После того, как мы вошли в Грозный, оказалось, что бывшие наши военные городки превращены в учебные центры, а в карманах пленных, либо убитых боевиков во множестве присутствовали литература и конспекты по ведению подрывной и диверсионной работы. О численности боевых отрядов я как-то упоминал. Остается подчеркнуть: еще с 1991 года дудаевцы работали только на войну… Не в том смысле, что производили нечто полезное, но три четверти усилий этого режима и абсолютно все его заслуги совершены только в области организационно-мобилизационной работы…

Думаю, в число очевидных военных способностей Масхадова следует отнести и насыщенность отрядов НВФ противотанковыми средствами, особенно ручными гранатометами. Она вызывала чисто профессиональное удивление: были случаи, когда в ходе первых боев за Грозный иная наша бронемашина несла следы до двадцати поражений из гранатометов. Достаточно напомнить, что из 26 танков Майкопской бригады, вошедшей в город, подбито было не менее 20. А из 120 БМП кое-как выбрались обратно лишь 18 машин.

Мало того, боевики научились использовать гранатометы для обстрела вертолетов: именно из РПГ был сбит под станицей Петропавловской санитарный Ми-8. В последующем чеченцы освоили стрельбу из гранатомета «по-минометному», пытаясь поразить нашу технику по навесной траектории: так случилось ранней весной 1995 года в станице Гребенской при нападении на контрольно-пропускной пункт. И еще в нескольких местах. Так что, если заходит речь об уроках и выводах, в военной аудитории я обязательно говорю об этом, предлагая внимательно изучать данный повстанческий опыт, находить противоядия и даже пользоваться им в своих интересах.

Неожиданными могли показаться и другие приемы боевиков: вхождение чеченцев в радиосети федеральных войск и перенацеливание огневых средств. Сам Масхадов довольно успешно пользовался тем, что на его профессиональный язык и знания в артиллерийской области могли купиться командиры не только отдельных орудий, но и целых батарей. В какой-то момент Масхадов появлялся на нужной радиочастоте, безошибочно называл позывные артиллеристов и давал по карте точные координаты привязки цели. Доверчивость иных бомбардиров не знала границ. Стреляли по этим выдуманным целям: либо просто жгли снаряды впустую, либо по собственным войскам. Масхадов этого и не скрывал, говорил, улыбаясь: «Было такое дело…»

Но вместе с тем было у чеченских боевиков и немало слабых сторон. Поначалу были они недисциплинированы, не послушны собственным командирам и даже самовольно покидали боевые позиции. Я помню случай, когда в начале февраля 1995 года, в районе Старых Промыслов, в Грозном, армейские разведчики вышли под утро на территорию, которую, по нашим сведениям, оборонял батальон Шамиля Басаева. Однако там никого не оказалось — все ушли в тыл отдыхать. Разведчики устроили засаду. И только утром — кто на мотоцикле, кто пешком — боевики стали подтягиваться на войну как на работу. Я знаю, Басаев был взбешен и начал наводить порядок в собственных рядах. Чуть позже, на моих с ним «февральских встречах» 15 и 17 числа, он даже предпринял попытку оправдаться: «Мы уже другие! У меня никто с позиций больше не бегает…» Мы оба хорошо понимали, о чем идет речь.

Но вот чего действительно панически боятся чеченские боевики, так это окружения. Как только — я не раз сталкивался с этим — обозначается окружение с флангов, они пулей вылетают оттуда. И страшно боятся любого «котла» и вконец теряют самообладание. Вот этот удивительный феномен, который единственно и заслуживает наименования — «чеченский синдром» — я наблюдал не единожды и готов признать его исключительной особенностью именно чеченских боевиков. В разговоре один на один почти каждый из них достаточно объективно оценивает ситуацию и не прочь удивить раскрепощенностью собственного мышления. Но если перед тобой уже два чеченца, они мгновенно смыкают ряды, не оставляя следа от былого разномыслия: «У нас есть начальник главного штаба. Как он скажет, так и будет… У нас есть Джохар Дудаев. Как он решит, так и поступим…» Причем ты отлично знаешь, что думают они совсем иначе и порознь охотно в этом признаются.

Точно также смыкается строй боевиков, когда доходит дело до стрельбы. Особая сплоченность чеченцев очень ярко проявила себя на войне, одаривая их чувством локтя и способностью противостоять силе, которая превосходила их собственную. Это очень важная черта национального характера. Как и та, что чеченский «строй» мгновенно рассыпается, как только возникает опасность окружения. Оно ведь из того же ряда, что и разговоры один на один: у каждого — своя лазейка, у каждого — собственные интересы.

* * *

Конечно, в уставе боевой службы ВВ нет никаких «блокпостов» и «зачисток». Точный и консервативный язык уставов предусматривает выставление «заслонов», «засад», «контрольно-пропускных пунктов» и «войсковых нарядов». В них определены такие способы проведения специальных операций, как «поиск в блокированном районе» и «поиск по направлениям», а также способы действия — «блокирование», «окружение», «захват»… Новая терминология, мигом подхваченная внутренними войсками — родом из профессионального военного жаргона времен войны в Афганистане. Очень точная по смыслу и емкая по содержанию, она постепенно перекочевывает и в инструкции, и в боевые приказы, и даже в язык репортеров.

По сути своей «зачистка», как она понимается внутренними войсками, это вовсе не карательная операция, в ходе которой нужно истребить любого, кто попадается на пути. Наоборот, в зоне боев, особенно если они идут в крупном населенном пункте, всегда много таких людей, кто вынужден от войны прятаться и убегать — женщины, старики, дети. И даже призывного вида мужчины, которым совесть не позволила встать на сторону бандитского режима. Задача ВВ в такой ситуации — не только отделить зерна от плевел, то есть мирное население — от маскирующихся под него боевиков, но и взять под защиту всех, кто в ней нуждается.

Я не стану кривить душой и утверждать из чувства корпоративной солидарности, что так оно всегда и было, особенно в те дни, когда речь шла только о жизни и смерти и никто никого не жалел. В Чечне велась полномасштабная война, и тот, у кого в руках оказывалось оружие, стрелял, конечно же, не холостыми патронами и убивал противника с ненавистью, со всем хитроумием и умением, на которое только способен человек, желающий остаться живым. И если случался бой за какой-нибудь опорный пункт в городе, то шел он по всем правилам штурма: с применением артиллерии, с метанием гранат в подвалы домов. При этом, конечно, гибли и мирные люди. Так было, и скрывать это нечестно.

Но в то же время надо признать, что всегда перед тем, как применить силу или провести специальную операцию, которая совсем не обязательно заканчивается стрельбой, мы обязательно принимали меры к тому, чтобы заранее оповестить мирное население. Обычно мирным жителям предлагалось покинуть дома на время нашей работы, особенно если существовала опасность боестолкновения с кем-нибудь из непримиримых. Но наши призывы касались и тех ополченцев, которые в силу обстоятельств были готовы сложить оружие и выйти вместе со всеми. Так было в Грозном, куда накануне штурма в течение трех дней забрасывались листовки-пропуска, дающие возможность их предъявителю спокойно сдаться федеральным войскам и рассчитывать на гуманное к себе отношение. Так было в Самашках, когда дважды переносилось время начало операции только затем, чтобы дать возможность мирным жителям выйти из села.

Потом было много спекуляций, много лжи, но бесспорная правда подлинных видеодокументов, сделанных на месте событий, не дает ни малейшего повода к их двусмысленному толкованию: вот это звуковая установка, через которую передаются наши предложения, вот это село Самашки, а это точная дата в углу кадра… Поэтому когда утверждается, что выходящих из села людей кто-то расстреливал из пулемета, то я вынужден отнести эти рассуждения к числу мифов, рожденных пропагандой противника. Комиссия Государственной Думы РФ во главе со Станиславом Говорухиным, назначенная по поводу этих событий, случившихся в апреле 1995 года, совершенно точно установила, что было, а чего не было на самом деле. Ничего такого, что хоть как-то напоминало бы сочинения о тридцати детях, якобы повешенных на околице села, о сорока расстрелянных стариках или об 11-летней девочке, которой солдаты отрезали голову.

Как раз вот эти дети, женщины, старики благополучно из села вышли. А потом в Самашках произошел бой с очень серьезной бандгруппой, и мы понесли тяжелые потери: были погибшие и раненые.

С точки зрения закона участие в незаконных вооруженных формированиях считается серьезным уголовным преступлением, а потому целью любой зачистки является не только механическое перелистывание документов, удостоверяющих личность, попавшего под ее гребень человека. Так как почти ничто не мешает боевику многократно мигрировать из образа добропорядочного тракториста в образ бандита и обратно, первым делом проверяются внешние признаки того, что человек имеет или имел дело с оружием. Есть характерные признаки, всегда заметные опытному глазу. У гранатометчиков это может быть ожог правой стороны лица, у стрелка — следы отдачи на плече или что-то еще. К таким людям сразу же проявляется неподдельный интерес, и, как правило, они оказываются в фильтрационном пункте. У «фильтра», как его именует фольклор, только одно назначение — содержание задержанного под стражей, пока объективная проверка не даст положительного или отрицательного ответа по поводу его участия в незаконных вооруженных формированиях или в иных преступлениях, предполагающих уголовное преследование.

Частый гребень зачистки цепляет однажды где-то в районе грозненского молокозавода двух боевиков НВФ. Их ведут куда-то мимо меня — потерянных, смирных, покорных как телята. Останавливаю: «Кто такие?» Оказалось, иностранцы — чеченцы иорданского происхождения. Взяли их с оружием в руках чуть ли не на соседней улице и хорошо, что не расстреляли под горячую руку. Есть документы — это значит, покажем их всему миру и назовем вещи своими именами: Чечня как магнит притягивает к себе самый разношерстный сброд — наемников, религиозных фанатиков и практикантов из самых громких террористических организаций.

Подобно иорданцам, где-то тут с автоматами бродят еще несколько десятков арабов, украинцев из УНА-УНСО и называющих себя моджахедами афганцев, пакистанцев, турок и таджиков. Заметные фигуры дудаевского режима — Яндарбиев и Удугов — позднее это подтвердят, в том числе и правдивость изустных историй о кровожадных снайпершах из Прибалтики. Но вот эти иорданцы — первые «солдаты удачи», что попадутся нам на пути. Желая убедиться, что все-таки не ошибаюсь, задаю вопрос законный, ключевой: «Зачем приехали в Чечню?» Мнутся: «Воевать…» Все ясно, и я даю команду отправить иорданцев в фильтрационный пункт.

Мы заранее знали, что такие люди нам обязательно встретятся: и боевики, и международные авантюристы, и банальные уголовники. Те, что прячутся в Чечне от розыска или разбежались из мест заключения под шумок дудаевского мятежа. Поэтому первые фильтрационные пункты, которые следовало бы называть строго по закону изоляторами временного содержания, поначалу располагались вне зоны боевых действий — в Моздоке, в вагонах, обычно использующихся для перевозки заключенных и по старой памяти называемых «столыпинскими».

Чтобы исключить любые домыслы, в эти изоляторы, охраняемые подразделениями Главного управления исполнения наказаний МВД РФ, сразу же были допущены представители международных гуманитарных организаций. И в первую очередь — Международный Красный Крест. Чуть позже, когда большая часть Грозного находилась уже под контролем федеральных войск, «фильтр» был перемещен в северо-восточную часть города и за ним прочно, будто ярлык, закрепилось странное название — ПАП-1, которое в нормальной жизни следовало расшифровывать как «Первое пассажирское автопредприятие». Так ПАП-1 стал считаться точным адресом ИВС даже в документах Международного Комитета Красного Креста, а для чеченцев, чьи родные стали его временными обитателями — самоназванием «тюрьмы», о которой сразу же было сложено несколько страшных легенд. О пыточных камерах, о ручьях крови, о трупах, которые сбрасывались в канализационные колодцы…

Комментировать их я не берусь. Хотя бы потому, что дискуссии о воле и неволе между заключенными и их стражей никогда не заканчивались полным взаимопониманием. Это элемент их вечного противостояния. Предмет исследований надзирающего за законностью прокурора и авторитетных гуманитарных организаций вроде МККК. Наверное, только их наблюдениям и выводам следует доверять, чтобы не подменять чистую правду пропагандой, от кого бы она ни исходила. В этих вопросах я за открытость и общественный контроль работы любых пенитенциарных учреждений.

Еще весной 1994 года, во время моей встречи с председателем Международного Комитета Красного Креста Тьерри Мера в Москве, в Главном управлении командующего ВВ, мы с ним договорились о том, что офицерам внутренних войск будет прочитан курс лекций по международному праву в условиях локальных военных конфликтов. В течение двух недель такую подготовку прошли и получили соответствующие сертификаты 14 наших офицеров. Это были очень полезные и своевременные знания, позволившие нам избежать серьезных ошибок и оказать квалифицированную помощь миссии Красного Креста в Чечне. Я потом убедился сам: жалоб на внутренние войска по части соблюдения прав в условиях конфликта было совсем немного. Ну а те, что были, мы изучали оперативно, беспристрастно, и тут же — по горячим следам — принимали надлежащие меры.

Так что ни ОБСЕ, ни МККК к внутренним войскам, пока я находился в Чечне, никаких претензий не имели, и это тоже являлось результатом хорошо отлаженного сотрудничества. И все гуманитарные конвои Красного Креста проходили под нашей доброжелательной опекой: нам сообщался маршрут и время движения конвоя. Я тотчас ставил задачу на сопровождение колонны, и она беспрепятственно шла через любые посты и заставы, но строго под нашим контролем.

Несколько сложнее складывались наши отношения с другой гуманитарной организацией, известной под именем «Врачи без границ». Мы никак не препятствовали их благородной работе, но вовсе не собирались смотреть сквозь пальцы на то, что помощь, которую оказывала чеченским боевикам эта организация, носила несколько специфический характер и не всегда ограничивалась собственно медицинской помощью. Получив однажды сообщение, что вместо гуманитарного груза чеченцам доставлены радиостанции, я поставил задачу оперативно-поисковым подразделениям тщательно ее проверить. Когда убедился, что это правда, пригласил к себе женщину, возглавлявшую миссию «Врачей без границ», и невинно поинтересовался, по какому маршруту проследовал ее предыдущий груз и что он из себя представлял. Свою версию она изложила без запинки, вот только покраснела и сникла, когда мне пришлось открыть ей глаза на истинное положение вещей. На том и расстались.

* * *

В один из дней, кажется, в начале 1996 года, когда по приглашению Лондонского университета я прилетел в Великобританию на международную конференцию, в моем гостиничном номере раздался телефонный звонок. На русском языке с очевидным английским акцентом его обладательница заявила, что является Марией Бенигсен, продолжательницей рода того самого графа Бенигсена, что был описан Львом Толстым в романе «Война и мир». «Я хотела бы встретиться с вами, господин генерал, — сказала она, — и задать несколько вопросов, касающихся темы войны в Чечне». Из ее слов я понял, что эта просьба не продиктована праздным любопытством, и охотно принял ее предложение, попросив, правда, заранее прислать помощника Марии с перечнем тех вопросов, которые она хотела бы обсудить.

Вскоре мы согласовали все детали, и уже через день, захватив в качестве сопровождающего помощника военного атташе при посольстве России в Великобритании, я был в гостях у госпожи Бенигсен. Она не делала секрета из того, что является сторонницей генерала Дудаева и независимости Ичкерии. Более того, эту убежденность она вынесла после встреч с самим Дудаевым, и теперь ей хотелось понять, насколько права она, высказав поддержку этой справедливой, по ее оценкам, национально-освободительной борьбе. В словах Марии Бенигсен, вполне корректных по форме, явственно ощущалось беспокойство, свойственное всему британскому обществу. Действительно, как относиться теперь к России, когда в сообщениях с Северного Кавказа вновь реанимируются призраки «ограниченных контингентов» и «героических моджахедов» — всего того, что после войны в Афганистане вызывает на Западе аллергию ко всему русскому и российскому?

Я сразу понял, что правнучка российского генерала относится к тому типу людей, чье книжное воспитание сформировало свои представления о справедливости. О том, как следует поступать честному человеку, если кто-то, по ее мнению, оказался в беде. В основе таких ощущений лежит благородство и самые чистые порывы души. И если люди на них не зациклены, трезвые оценки очевидцев всегда открывают им глаза, как и любая иная информация, если она не тенденциозна и свободна от предубеждений.

Надеюсь, что не потерял ни своего, ни чужого времени, откровенно рассказав госпоже Бенигсен о ситуации в Чечне. Еще один человек понял, что на другой чаше весов, на которых и следует определять меру справедливости, лежат судьбы многих тысяч людей — обобранных, униженных, изнасилованных и убитых в Чечне. Что свобода чеченского народа и свобода бандитской Ичкерии в моих глазах не являются синонимами. Что никто из нынешних российских генералов не является последователем тактики «выжженной Чечни», которую в обстоятельствах своего времени применял современник ее далекого деда Бенигсена другой генерал — Алексей Петрович Ермолов. Что сам я, А.С. Куликов, вовсе не являюсь врагом чеченского народа, а как раз напротив — убежденный интернационалист. Потому как вырос в многоликой кавказской среде и могу ругаться на всех ее языках, включая греческий… И я рад, что мои аргументы показались ей убедительными. В конце нашей многочасовой встречи Мария Бенигсен уже не казалась столь категоричной, и распрощались мы почти друзьями. Напоследок она улыбнулась: «Кажется, господин генерал, я готова разделить вашу точку зрения…»

Вот эти нравственные искания едва знакомых мне британцев напомнили мне о важном правиле человеческого общения: если ты не в силах убедить одного человека, то тебе не дано убедить и общество. Это касается наших сугубо домашних проблем, особенно тех, что прямо или косвенно касаются обязанности государства и его чиновников разъяснять гражданам собственные поступки.

В предыдущих главах я очень подробно рассказал о том, как внутренним войскам МВД России еще в 1993 году было отказано в опубликовании материалов, которые касались истинного положения в Чечне. Именно этими соображениями было вызвано и то, что руководителю президентской администрации Филатову и вице-премьеру Шахраю я не раз говорил о целесообразности создания мозговой группы — всего несколько человек, — которая могла бы загодя готовить общественное мнение в России в расчете на то, что когда-нибудь вопрос о наведении конституционного порядка в Чечне станет для страны первостепенным. Надо было показать антигуманную, бандитскую суть этого режима, а пропагандистские приемы, которые для такого случая имеются в запасе любого уважающего себя государства, должны были расставить точные акценты.

Это не означает ограничения свободы слова или ограничения прав журналистов на распространение информации. Это означает, что пропаганда твердой и однозначной позиции президента и правительства России тоже имеет право на существование, как и всякий иной информационный продукт. Если, конечно, он не содержит призывов к насилию, не сеет национальную и религиозную рознь. В этом отношении я за цивилизованный подход, который выработан в государствах с устойчивыми демократическими традициями.

Но произошло то, что и должно было произойти в обстановке безволия, беспринципности и верховенства иллюзий, что наш российский народ опять безропотно проглотит те жалкие информационные корма, которые ему сварили все в тех же котлах на Старой площади… И нечего удивляться, что общество хотело знать, какие все-таки ценности мы отстаиваем в Чечне и стоят ли эти ценности той страшной цены, что была уплачена в новогоднюю ночь на улицах Грозного. Оно не видело рабов, которых годами держали на цепи и превращали в скот, оно не могло примерить на себя горе и безысходность той девочки, которую насиловали полтора десятка боевиков. Россияне просто не осознавали опасности безжалостного террора, который позднее превратит в прах их собственные дома в Москве и в Волгодонске.

Негативное отношение к войне со стороны российского общества и средств массовой информации было болезненно воспринято верховной властью. Борис Ельцин так характеризует этот период в своей книге «Президентский марафон»: «Именно тогда, в 95-м, Россию поразила новая болезнь — тотальная «отрицаловка», полное неверие в себя, в свои силы. Мы, россияне, разлюбили сами себя…»

В словах Б. Ельцина чувствуется искренняя обида на журналистов, поставивших под сомнение правоту его президентских решений. На мой взгляд, все могло быть иначе, если бы диалог власти с обществом по чеченской тематике был построен на фундаменте доверия и правды.

* * *

Именно мне принадлежат те, сказанные в сердцах, слова, что чеченец Мовлади Удугов в одиночку переиграл весь пропагандистский аппарат Российской Федерации. Сепаратисты не ленились каждую нашу ошибку обращать в свою пользу, а их политический пиар был куда эффективнее нашего, потому что всегда доставлялся по адресу.

Впрочем, определенную фору дудаевские пропагандисты все-таки имели: как утверждают израильтяне, не раз убеждавшиеся на собственном опыте, что «ничто не сможет победить простую фотографию, запечатлевшую вооруженного солдата или танк, напротив которых стоит ребенок с камнем в руке…» Элементы тактики палестинской интифады применялись на первых порах и в Ингушетии, и в Чечне. Были ли они собственным изобретением чеченцев или слепком с палестинских образцов — не суть важно: такие фрагменты народного гнева были способны убедить кого угодно и задать скорость течения всей информационной реке.

Противопоставить этому в условиях войны можно немногое. Ссылаясь на слова хорошо знакомого мне Тимоти Томаса, специалиста из американского центра по изучению иностранных армий, во время подготовки и проведения знаменитой операции «Буря в пустыне» к информации, к тому же строго дозированной, были допущены только армейские журналисты. Такой подход к проблеме полностью соответствует сути афоризма, высказанного Уинстоном Черчиллем по поводу того, что «правда на войне стоит так дорого, что ее должны охранять караулы лжи».

Но то, что уместно при столкновении целых государств, вряд ли окажется полезным во время внутренних конфликтов. Другое дело, что мне по-человечески близка точка зрения известного российского журналиста Олега Попцова, как-то сказавшего: «Свобода слова — это не собственность журналистов, это собственность общественности…», и в контексте этих слов подлостью кажутся такие действия журналиста, когда прилюдно он называет братом главаря банды террористов, только что расстрелявшего тридцать заложников.

События на Кавказе — последнее десятилетие войн и раздоров, показали, что в России есть множество талантливых, совестливых и отважных журналистов, хлеб которых иногда труднее, чем солдатский, а работа — связана со смертельным риском. Я отношусь к ним с уважением и благодарностью, отдавая дань памяти тем из них, кто погиб при исполнении своих профессиональных обязанностей.

Думаю, что сложная наука взаимодействия силовых структур с журналистами будет освоена и нами — при условии определения перечня обоюдных прав и обязанностей. Через которые нельзя будет переступать, и в первую очередь там, где интересы силового ведомства и журналистики подчинены гражданскому долгу. Я имею в виду те случаи, когда нам снова придется столкнуться с террористами, выдвигающими свои требования. Мировая практика почти не знает случаев, когда бы террорист или террористические организации получали возможность заявлять о себе через не подконтрольные им СМИ или ставить условия обществу. Обычно это исключается. Но и там, где правда жизни требует телевизионной «картинки», слова бандита никогда не звучат открыто, а сопровождаются комментарием, лишенным пропагандистского пафоса. Это должно стать нормой уже сегодня, потому что главной целью почти любого террориста и любого теракта является общественный резонанс. Как показали события в Буденновске и Кизляре, основной бой шел именно за прямой телевизионный эфир, и я готов признать, что мы его проиграли.

* * *

Первые бои в Чечне и штурм Грозного очень скоро выявили группу деятельных и не теряющих присутствия духа генералов, имена которых вскоре будут на слуху у всей страны, а их воинские звания по заслугам будут предваряться эпитетом «боевой». Это генералы Иван Бабичев, Владимир Михайлов, Константин Пуликовский, Лев Рохлин, Вячеслав Тихомиров, Геннадий Трошев, Владимир Шаманов, Леонтий Шевцов — из армии и генералы Виктор Воробьев, Владимир Колесников, Михаил Лабунец, Павел Маслов, Вячеслав Овчинников, Анатолий Романов, Иван Храпов, Анатолий Шкирко — из внутренних войск и аппарата МВД.

С одним из них — генерал-лейтенантом Львом Яковлевичем Рохлиным, я был знаком по Академии Генштаба: учились на разных курсах, но жили в одном доме. Об осторожной, продуманной тактике этого военачальника, являвшегося командиром 8-го гвардейского армейского корпуса, уже говорилось, но к этому следует прибавить, что в иных случаях Лев Яковлевич совсем не медлил, а, положившись на интуицию, мог отхватить единым махом хороший кусок города или целый завод. Она, как правило, его не подводила. Сказывался боевой опыт, полученный в Афганистане, и навыки управления войсками, что были приобретены на высоких командных постах комдива и комкора. Ко всему прочему, весьма импонировал его прямодушный стиль общения. Это в документальном фильме Александра Невзорова Рохлин предстает этаким душевным генералом в трогательных роговых очках… На самом деле, увидев меня, он тут же настойчиво потребовал отдать ему весь спецназ МВД, который находился в городе. Стал выяснять — зачем?.. — «Штурмовать высотные здания!» Я ни в какую: «Лев Яковлевич, это милицейский спецназ. Он этому не обучен».

Это не ведомственный раздрай, а моя собственная осторожность, проявленная, кстати, совершенно вовремя. Еще не знаю, что задумал Рохлин и как намерен распорядиться спецназом. Я — противник лобовых атак, и пока мы не согласуем каждую деталь — никому ничего не отдам.

Так знакомимся с Рохлиным, понемногу привыкаем друг к другу, а потом воюем плечом к плечу.

* * *

Уже после его смерти попалась на глаза книга Андрея Антипова «Лев Рохлин. Жизнь и смерть генерала». Один из ее эпизодов напрямую касался событий, имевших место в 1994 году, и не обходил стороной мое имя. Часть приведенного ниже текста — лишь версия автора, но вкрапленные в нее воспоминания Льва остановили мой взгляд. Привожу отрывок текста целиком, без исправлений, оставляя на совести А. Антипова ошибочное написание топонимов и многое другое:

«…И колонна пошла… в обход. Начав движение в противоположном направлении — через ставропольские степи. «Красная звезда» тогда писала, что генерал «исчез с оперативных карт Генштаба и разведсводок дудаевских боевиков. Его колонна, протяженностью 20 километров и в составе более 500 машин, ночными маршами, скрытно, в режиме радиомолчания преодолела более 500 километров бездорожья, не вступая в боевые столкновения, обходя засады и вытаскивая самые безнадежные с технической точки зрения машины». Рохлин не сразу принял решение идти в обход. Первоначально предложенный командованием группировки войск в Чечне маршрут должен был пролегать совсем в другом направлении — через поселок Хасавюрт. На этом настаивал Анатолий Куликов, впоследствии министр внутренних дел, командовавший в то время силами МВД в Чечне. Комкор не мог взять в толк: почему его подразделениям предлагают пойти через крупный населенный пункт? Это противоречило всем мыслимым правилам движения войск в условиях противодействия противника. Не на парад же шли войска. И не с цветами встречали их местные жители. Лучшего места для засады, чем поселок или город, не найти…

Не принимать же всерьез рассуждения о невозможности демонстрировать опасения относительно лояльности местных жителей…

…А ларчик открывался просто. Настояния Куликова диктовались отнюдь не тем, что он разделял идею подобных рассуждений. Анатолий Сергеевич руководствовался куда более прозаическими соображениями. В районе Хасавюрта чеченские боевики блокировали полк внутренних войск. И генерал рассчитывал, что войсковая колонна отвлечет на себя противника и позволит его людям выйти из блокады. Открыто попросить помощи будущий министр, похоже, не решался.

Короче, ситуация была вполне банальной.

В условиях отсутствия единого командования, — говорит Рохлин, — подобное поведение начальников объяснимо. Каждый печется только о своих. И если готов разделить ответственность с соседом, то совсем не поровну. Позднее Рохлин еще не раз столкнется с этим. А некоторые представители МВД попытаются впоследствии обвинить его во всех смертных грехах, начиная с ошибок, по их мнению, в управлении войсками в целом и заканчивая якобы неправомерными требованиями в решении отдельных задач. Впрочем, хулителей генерала и без этого будет в избытке. Но появятся они лишь после того, как он скажет правду о проблемах армии и порочности системы управления силовыми структурами.

…Когда наконец обнаружилось, что колонна идет совсем в другом направлении, те, кто следил за ее движением, не могли взять в толк, что происходит… Когда же генерал со своими войсками появился у станицы Червленная и начал подготовку к переходу моста через Терек, примчались гонцы от МВД. Выяснилось, у них новые проблемы: 81-й опон (оперативный полк особого назначения)… попал в сложную ситуацию. Дудаевцы, по их сведениям, сосредоточили большие силы для нанесения удара по полку.

Из полка передают, — рассказывает Рохлин, — что противник превосходит их в шесть раз. Я к ним не успеваю. Была ночь. Принимаю решение: развернуть артиллерию. Что значит развернуть ночью артиллерию, может оценить только тот, кто этим занимался. Артиллерия привязывается к позициям. Ждем. Из полка кричат: «Помогите, началась атака!» «Как помочь?» — спрашиваю. «Пришлите танковую и мотострелковую роту на БМП». Послать ночью танки и БМП значит заведомо обречь их на уничтожение. Они слепые как котята… Выходит на связь Куликов: «Лев Яковлевич, помоги…» Я говорю: «Дайте мне координаты противника, помогу артиллерией». Дают координаты. Начинаю разбираться по карте — это центр полка. Спрашиваю Куликова: «Туда бить?» Он просит: «Разберись сам». Выхожу на связь с полком. Беру отступление на километр… Артиллерия дает предупредительный выстрел. От радости 81-й полк зашелестел: «Туда, и побольше, и побыстрее!» Атакующие разбежались. Спасение полка окончилось. Нас встречали как героев…»

Полемизировать с оценками генерала Рохлина, особенно когда сам он лишен возможности что-либо возразить — я не стану. В конце концов любая война каждому из военачальников видится по-своему и как любое коллективное дело не может обойтись без противоречий и субъективных точек зрения на те или иные ее эпизоды. Иначе бы жанр полководческих мемуаров попросту вымер, не оставив потомкам ничего, кроме сухих планов военных кампаний, груды штабных карт и списков безвозвратных потерь. Поэтому мои комментарии к страницам книги «Лев Рохлин. Жизнь и смерть генерала» не следует рассматривать как попытку переиначить жизнь Льва Рохлина, а только как аккуратные поправки на полях этой книги, особенно там, где не чувствуется редакторский карандаш самого генерала…

Авторская версия А. Антипова противоречит одному очень важному факту: через дагестанский город Хасавюрт никто в Чечню входить не собирался. В первоначальных планах это направление движения войск еще присутствовало, но позднее мы от него отказались: еще хорошо помнились стычки с проживающими в этих местах чеченцами-аккинцами еще в 1990 и 1991 годах. Еще тогда, блокированные населением Герзель-аула войска, уходящие из Грозного, практически не смогли пройти в сторону Новолакского района Дагестана. Я сам отказался от идеи, предполагавшей ввод войск со стороны Хасавюрта, а значит, не мог на ней настаивать, как это утверждает А. Антипов. Впрочем, об этом подробно я рассказал ранее, в той части своей книги, где повествование идет о планах войны и ее первых днях.

Там же следует искать причины, побудившие Рохлина «исчезнуть с оперативных карт Генштаба»: заместитель командующего Северо-Кавказским округом внутренних войск МВД России генерал Михаил Лабунец уже разведал маршрут через буруны, провел по нему 63-й полк оперативного назначения и следом за ним пошли войска Льва Рохлина. Я просто обязан расставить все по своим местам, чтобы не отнимать у того же Лабунца принадлежащие ему заслуги. Именно он, находясь на марше, запросил у меня разрешение изменить маршрут, и это является таким же фактом, как и действия Рохлина, проникнутые ответственностью за выполнение поставленной задачи и жизнь подчиненных ему солдат и офицеров. И внутренние войска, и армия прошли через буруны без потерь!

Но абсолютной правдой является то, что в районе станицы Червленной авангард нашего 63-го полка (А не 81-го пона, как это описывается. — Авт.), встретив сопротивление чеченских боевиков, попросил огня у артиллеристов Рохлина. И ничего необычного в этом нет: у ВВ нет иной артиллерии, кроме минометов и станковых гранатометов. В этих обстоятельствах поддержка наших частей и подразделений артиллерийским огнем является прямой профессиональной обязанностью армии, и было бы странно, если бы Лев не откликнулся на мою просьбу. Корректировка огня шла действительно несколько необычно: Лабунец докладывал мне, я передавал данные в центр боевого управления Объединенной группировки начальнику штаба СКВО генералу Владимиру Потапову, а ЦБУ — непосредственно группировке Рохлина. Никакой паники не было, и после нескольких артналетов бандиты были рассеяны. Полк ВВ частично овладел Червленной, выдвинул на берег Терека боевое охранение и взял под свой контроль место будущей переправы через реку. Вскоре инженерными подразделениями Рохлина через Терек был наведен понтонный мост.

Книга А. Антипова в этой ее части создает ложное представление о принципах взаимодействия армии и внутренних войск и пытается исподволь убедить читателя в том, что победы генерал-лейтенанта Рохлина состоялись вопреки проискам «некоторых представителей МВД», а упоминание моего имени призвано только персонифицировать этот собирательный образ.

Отвечу так: поход «кизлярской» группировки под командованием генерал-лейтенанта Л.Я. Рохлина, включавшей в себя приданные силы внутренних войск, явился примером настоящего боевого сотрудничества и взаимопонимания. Если бы строилось это сотрудничество ВВ и армии на истериках, на крике или недоверии — разве удалось бы группировке Рохлина действовать столь успешно? И если уж быть до конца откровенным, его успех на северном направлении был обусловлен грамотными действиями полков ВВ, которые не тянули на себя одеяло славы, но помогали своим армейским товарищам на совесть. И тем, что удерживали мост у Червленной, обеспечивая беспрепятственный приток сил на северную окраину Грозного (63-й полк оперативного назначения ВВ МВД РФ). И тем, что захватили плацдарм на высотах у станицы Петропавловской, открывший перед Рохлиным возможность с ходу взять часть города и укрепиться в районе консервного завода (81-й полк оперативного назначения ВВ МВД РФ).

Умаляет ли это заслуги самого Рохлина? Конечно, нет! Ибо не может уменьшить заслуг военачальника его умение действовать прагматично — используя результаты всех сил, что сконцентрированы на его оперативном направлении. Сжатый кулак — более грозное оружие, нежели растопыренная ладонь. В сжатом кулаке пальцы теряют свои «указательные», «безымянные» и прочие имена и действуют сообща, многократно умножая силу удара. В таких случаях и речи не может быть о каких-то корпоративных интересах: все должно быть подчинено единой цели и командирской воле.

* * *

Видимо, следует напомнить, что с Львом Рохлиным, как и с Иваном Бабичевым, товарищеские и даже дружеские отношения сложились только в Грозном. Заметил, что между этими генералами шла вполне здоровая конкуренция, и в их лице увидел подготовленных, толковых профессионалов, которые требовали от командования четкой разграничительной линии и всех деталей взаимодействия. После этих встреч осталось чувство уважения к каждому из них и ощущение боевого братства, хотя мы, конечно, не бросались друг другу в объятья и не клялись в вечной дружбе. Это была наша работа, мы разговаривали на одном языке — и этого было достаточно, чтобы пронести взаимное уважение через годы.

Некоторое время спустя, весной 1995 года, части Рохлина были сначала выведены в резерв, а потом и вовсе — из Чеченской Республики. Сам Лев Яковлевич, обретший в российском обществе вполне заслуженное признание, стал в том же году депутатом Государственной Думы по списку движения «Наш дом — Россия», что показалось мне достойным продолжением его военной, боевой карьеры. Если страна воюет, кто иной, если не ее участник, сможет аргументированно отстаивать в парламенте интересы ее воюющих граждан? Кто иной, если не народный депутат, в состоянии убедить политическое руководство страны в необходимости введения на территории Чечни режима чрезвычайного положения? Закон, в принципе, есть. Чрезвычайное положение налицо. Что же мешает применить закон на деле? Вот так размышлял я сам, пытаясь понять логику верховной власти и желая Льву успехов на ниве законодательной работы.

Наши взгляды совпали и летом 1996 года, когда решался вопрос о выводе наших войск из Чечни. На заседании Совета безопасности — об этом в своей книге пишет и Евгений Примаков — я предложил не выводить войска полностью, сосредоточив их часть на Сунженском и Терском хребтах. Для того, чтобы жестко контролировать Грозный, Гудермес и северные районы Чечни — ту часть республики, где, по моему мнению, можно было наладить нормальную жизнь. Имея такой ресурс стабильности, можно было двигаться дальше, на деле убеждая чеченцев, что восстановление законной власти обязательно влечет за собой возвращение мира, достатка, социальных гарантий и подлинной свободы. Но эти аргументы ни президент, ни министр обороны всерьез рассматривать не стали, и мы ушли из Чечни так, как если бы уходили навсегда. Но это, как говорится, другая история.

Так получилось, что мнение депутата Рохлина не только совпадало с моим даже в деталях, но казалось и более смелым: он предлагал оставить войска в некоторых горных районах. В ту пору Лев несколько раз приезжал ко мне, в Министерство внутренних дел, и делился своими тревогами и мыслями. Позднее стал он куда более закрыт, и было видно, что политическая работа — к тому времени Лев Яковлевич стал инициатором движения в поддержку армии — захватила его целиком. Отсюда его резкая критика политики Бориса Ельцина, его взгляды на отсутствие реформ в Вооруженных Силах, его заявления о коррумпированности ряда высокопоставленных военных чиновников.

У него была репутация бескорыстного человека, его имя было известно практически каждому человеку. Если прибавить к этому известные мне свойства его человеческого характера — совестливость, боевитость, страстность, сам собой складывается портрет авторитетного публичного политика. К такому обязательно потянутся и честные люди, и корыстные сливщики компромата, и политические дельцы. Как Лев их сортировал по полочкам — мне неизвестно, но, будучи «главным милиционером» страны, я не мог не чувствовать, что Рохлина подчас используют в своих интересах куда более сведущие в политике люди. Имя боевого генерала казалось им надежной броней в лобовых политических атаках. За него можно было спрятаться в момент передышки. Лев не очень любил, когда ему открывали глаза, и предпочитал действовать в политике так, как он никогда бы не поступил на войне…

Уже после моей отставки — в конце апреля 1998 года — Лев Рохлин неожиданно позвонил мне на дачу и попросил разрешения встретиться. Я охотно согласился, и мы, как только он приехал, зашли в охотничью комнату. Сразу же бросилось в глаза, что Рохлин несколько возбужден, как бы наэлектризован. Без всяких вступлений он задал прямой вопрос: «А.С., как вы думаете, если армейские части войдут в Москву, будут ли внутренние войска этому препятствовать?» Вот так — не открывая никаких планов, буквально с порога… Но в этих словах было нечто, что заставило меня отнестись к его словам более чем серьезно: не тот человек Рохлин, чтоб пугать меня словесной депутатской пургой. Не те у нас с ним отношения. Значит, что-то произошло. Значит, что-то заставило его примчаться ко мне на дачу за неким советом, который нужен ему позарез.

Что ж, высказал то, что думал. Выдержал его тревожный взгляд и ответил твердо: «Лева, если речь идет о вооруженном мятеже или о попытке устранения нынешней власти с помощью Вооруженных Сил, то скажу тебе прямо — эта идея не имеет никакой перспективы, кроме перспективы гражданской войны. Я уже не говорю о том, что тебе самому придется ответить за это, и ты должен помнить, что от тебя в таком случае будут зависеть тысячи, а быть может, десятки и сотни тысяч человеческих судеб. И сам я — убежденный противник таких методов, и тебе их использовать не советую».

Надо сказать, что буквально за день до нашей с Львом встречи прошла информация о том, что часть военнослужащих, в том числе командир Волгоградского армейского корпуса, которым ранее командовал сам Рохлин, отстранены от должности. Кажется, упоминались еще кто-то из его заместителей и офицеров командного состава. Поэтому спросил напрямик: «Не в этой ли связи происходят отставки?..» Лев нехотя согласился: «Да, наверное, в этой…»

Детали были мне неизвестны, но и того, что я слышал, оказалось достаточно, чтобы связать в единое целое и визит Рохлина ко мне, и некие события, взбудоражившие 8-й гвардейский корпус. Не стану утверждать, что именно об этих, некогда подчиненных ему армейских частях, говорил Лев, когда упоминал «поход на Москву», однако не было у меня и причин отметать эту версию целиком. Был со Львом откровенен: «Но ты же сам себя подставляешь!!!» На это он среагировал так, как это свойственно именно публичным политикам: «А.С., я абсолютно ничего не боюсь. И если меня арестуют, это только придаст мне политический вес, и он пригодится на перспективу».

С этим я никак не мог согласиться и принялся его убеждать: «Да, Лев, я знаю тебя как смелого и храброго человека. Но в данном случае ты должен думать не о себе, а о тех людях, которых ты поднимешь. Я не сомневаюсь — ты можешь их поднять, вот только последствия твоего шага могут оказаться для них трагическими, а никакого результата не будет».

На эти слова он ничего мне не ответил, но я понял, что он крепко задумался.

* * *

Надо сказать, что сразу же после моей отставки в марте 1998 года был запущен слух, косвенно обвинявший меня и Черномырдина в подготовке военного переворота.

Эта очевидная ложь должна была сыграть роль контрольного выстрела и, не скрою, поначалу очень сильно задела мое самолюбие. Я — категорический противник подобных антиконституционных мер. Никаких планов, никаких сценариев силового смещения верховной власти не существовало. В то же время я понимаю логику своих недругов: ну как еще опорочить генерала, если не связать его имя с вымышленным заговором?..

Подобный инструмент политической борьбы с военачальниками применяется не первое тысячелетие, но мне попадались люди, которые прочно уверовали в то, что я мог решиться на подобные авантюры. Смешно сказать, даже в лифте Государственной Думы один мой невольный попутчик — очень радикальный политик — как-то разбушевался не на шутку: «Ну почему, А.С., — упрекал он меня, — вы не отобрали власть у Ельцина вооруженным путем?! У вас все для этого было. Вы виноваты в том, что не воспользовались благоприятной ситуацией».

Мне удалось перевести разговор в шутку. Но в марте и в апреле 1998 года, пока не стали известны истинные причины моего смещения с поста министра внутренних дел и вице-премьера правительства, подобные разговоры за спиной очень здорово меня тревожили. Во время моей встречи с Ельциным в апреле того же года первое, что я сказал президенту, чтобы он не принимал всерьез подобные домыслы: «Это же чушь, что мы на пару с Черномырдиным затеяли какой-то переворот!» Ельцин замахал руками: «Что вы?.. Ну, конечно же, нет…»

Сказано это было искренне. А вскоре исчезли и сами кривотолки, так как мундир «путчиста» и «диктатора», сшитый моими политическими оппонентами, никак не вязался с тем, что я делал и говорил до этого, будучи командующим внутренними войсками и министром внутренних дел. Я всегда служил только Закону и всегда соизмерял свои поступки с его требованиями. Закон и приказ для военного человека — это святое! Не дай Бог, через них переступить…

Все это не исключает того, что в некоторых горячих военных головах действительно гуляли мысли о необходимости вооруженного переворота. Иные генералы просто переоценили собственный авторитет в обществе или же находились в плену безнадежных иллюзий. Именно иллюзии подвигли на вооруженное противостояние с законной властью генерала Руцкого и генерала Макашова в октябре 1993 года. Напрасные надежды не давали покоя и генералу Лебедю в 1996 года, когда был заявлен план о создании и подчинении Лебедю, бывшему тогда секретарем Совета безопасности, так называемого Российского легиона.

Будучи в Греции, я поинтересовался судьбой небезызвестных «черных полковников» — тех греческих офицеров, которые несколько десятилетий назад совершили переворот в своей стране. Я почувствовал, что многие соотечественники до сих пор относятся к ним с симпатией. Как сказал, подчеркивая бескорыстие путчистов, мой собеседник: «Они ведь пришли в мундирах и ушли тоже в мундирах…»

Однако эти симпатии не мешают грекам пребывать в уверенности, что за преступление закона, за насилие над людьми «черные полковники» должны ответить сполна. Поэтому те из них, кто еще жив — сидят в тюрьме. Им всегда отказывают в помиловании.

Такова участь всех диктаторов. В этом урок тем, кто считает армию последним аргументом в борьбе за мнимую справедливость. Какими бы благими намерениями ни объяснялся вооруженный переворот, он не оправдает пролитой крови и не принесет захватчику легитимной власти ни славы, ни доблести.

Мы расстались, но я, не будучи уверенным до конца, что Лев Яковлевич откажется от своих планов, попытался найти иные способы воздействия на мятущегося Рохлина. Срочно пригласил к себе одного из офицеров, который волей судьбы являлся и моим другом, и тем человеком, которому сам Рохлин доверял абсолютно: слишком деликатной казалась моя просьба найти и еще раз предостеречь нашего товарища от шагов, которые могут оказаться опасными для страны, для верных ему офицеров, для него самого.

Приехавший по моей просьбе офицер с полуслова сообразил, что от него требуется и начал разыскивать Рохлина. Некоторое время спустя он облегченно сообщил: «Кажется, цель достигнута…» Теперь и я мог перевести дыхание. Как взрыв на Солнце, этот энергетический всплеск рохлинского темперамента только коснулся поверхности политической жизни и не задел ничьих судеб. Трудно судить, насколько серьезными были его намерения, но то, что не было в них злобы или холодного расчета — я просто уверен. Можно размышлять о некой политической наивности Льва, о его политическом простодушии, но при этом открыто погоревать о том, что совсем ненадолго хватило его собственного сердца. Оно, как это водится у настоящих солдат, было отважным на войне и очень отзывчивым ко всем человеческим бедам.

* * *

Недели за две до своей гибели он позвонил мне и снова удивил своей почти мальчишеской непосредственностью. Сказал: «Вы знаете, А.С., рядом со мной сейчас находится депутация волгоградцев. Они приехали, чтобы предложить мне выдвинуться кандидатом в губернаторы Волгоградской области. Но поскольку я не вижу себя в качестве губернатора, я порекомендовал вашу кандидатуру. Мне кажется, у вас это получится. Поэтому и звоню: вдруг да согласитесь?»

Я рассмеялся, поблагодарил Льва за высокое доверие и сказал, что тоже не представляю себя в роли волгоградского губернатора. Но тем не менее попросил передать этим людям свою признательность. Уже за то, что, потерпев неудачу с уговорами самого Рохлина, они готовы были удовольствоваться хотя бы его поручительствами. Его «знаком качества», которым он отмечал далеко не всех. Не скрою, я расценил этот телефонный звонок как искреннюю человеческую поддержку в трудное для меня время. Кто знал, что это был наш последний разговор.

Трагическая смерть Льва потрясла меня, и, не скрою, поначалу я искал ее причины именно в политической деятельности генерал-лейтенанта Льва Яковлевича Рохлина и в происках людей, которые могли называть себя его врагами. Их было у него предостаточно: правдолюбие Льва у многих вызывало ощущение тревоги. Думаю, только время сможет убрать все наслоения версий, домыслов и противоречий, которые сопровождали его гибель, но это уже и не суть важно. Все это не вернет человека, прожившего яркую, мужественную и полнокровную жизнь.

То, что напишут о нем позднее — «убит» — не более чем обычная точка в конце солдатской судьбы. Человеческий характер Льва, идеалы, которые он исповедывал, страстность, с которой брался за любое новое дело, позволяют утверждать, что и тогда, 3 июля 1998 года, на своей даче в подмосковной деревне Клоково, где он был убит — он был убит в наступлении.

* * *

Стоит, видимо, вспомнить еще об одном событии, которым был ознаменован один из дней штурма, — его 19-й, яростный, январский день, когда бойцами из группировки «Север» генерала Рохлина был взят штурмом президентский дворец в центре Грозного. Вольно или невольно совпавшее с этим известием заявление президента России Б.Н. Ельцина о том, что «военный этап восстановления действия Конституции России в Чеченской Республике практически завершен», а «дальнейшая миссия восстановления законности, порядка и гражданских прав населения переходит в компетенцию внутренних дел» — в самом Грозном было воспринято с известной долей скептицизма.

Как всякое политическое заявление, оно было обращено в будущее и должно было, видимо, символизировать некую «перемену курса», на котором полнота ответственности за происходящее в Чечне перекладывалась на плечи сотрудников и военнослужащих МВД.

Эти слова президента, честно говоря, никак не соответствовали реальной обстановке: еще этой ночью 27 разведчиков-армейцев, удерживавших здание краеведческого музея, врукопашную отражали многочисленные атаки чеченских боевиков. Еще несколько часов тому назад шел бой за президентский дворец. Еще не осилили мы и четверти этого города, и вдруг неожиданно: «Военный этап практически завершен»!!!

Конечно, принимать это заявление за чистую монету я не торопился. Скорее следовало считать его логическим завершением той интриги, которую на моих глазах пару недель назад начали некоторые военные чиновники. Стремясь избежать наказания за очевидные ошибки и просчеты, допущенные в первые недели военной кампании, они развернули борьбу за собственное выживание. Все, чего им хотелось теперь — это просто отступить в спасительную тень.

Еще перед началом операции в Чечне Ельцин определил и ее фактического руководителя — генерала Павла Грачева. Все мы прекрасно понимали, что находимся в его оперативном подчинении, и делали все, чтобы исключить любые претензии со стороны Министерства обороны. Но не стоит сомневаться — Павел Сергеевич отчетливо понимал, что тут, как говорится, славы не сыщешь и был не прочь поскорее освободиться от руководства операцией. Тем более, что в обществе она быстро приобрела славу и неудачной, и даже бездарной войны. Отсюда эта очевидная торопливость. Отсюда задача Квашнину как можно быстрее покончить с символом мятежной власти — зданием президентского дворца. Как будто это что-то решало…

С самого начала января Грачев уже готовил почву: докладывал наверх, что Министерство обороны свою задачу считает выполненной.

Тогда и случился меж нами очень неприятный разговор — первый за время нашего с ним многолетнего знакомства. К этому следует добавить, что, несмотря на нашу дружбу с Академии Генштаба: жили в одном доме, вместе бегали на зарядку, парились в бане — я не позволял себе в отношении Грачева никакого панибратства и никогда не называл его Пашей.

Наоборот, если речь шла о делах, всегда по-военному подчеркивал его служебное старшинство, официально называя его и «товарищем министром», и «Пал Сергеичем». Повторяю — с уважением относился и отношусь к этому человеку.

Но и молчать не стал, когда в один из январских дней, в Москве, куда нас вызвали совещаться, генерал армии Грачев стал требовать завершения штурма Грозного города и массированного ввода внутренних войск в город. И на одном совещании, где, помимо меня и Грачева, присутствовали Виктор Ерин и секретарь Совета безопасности Олег Лобов, и на другом — уже в кабинете председателя правительства РФ Виктора Черномырдина.

Высказался резко: «Пока я командую войсками, я их на убой не дам! Не дам потому, что руководством операции не выполнены элементарные правила ведения боевых действий в городских условиях. До тех пор, пока город не блокирован, хоть по всей России собирай туда войска: они ничего не смогут сделать. Сначала нужно обрубить пути доставки в Грозный новых боевиков, оружия и боеприпасов. Это элементарно. Это понятно даже лейтенанту…» И добавил: «Павел Сергеевич, нужно сделать то-то и то-то…»

Грачева удивила моя жесткость, и — мне показалось — он даже обиделся: «Но какими силами, А.С.?» Я ответил: «Давайте решать сейчас. Не хватает — значит, будем привлекать еще. Но пока мы не закроем город со всех сторон, мы им не овладеем. К тому же потеряем много народу». Моя позиция показалась Черномырдину убедительной, и это не могло ни задеть Грачева. Хотя — подчеркиваю — желания уесть Павла на глазах премьер-министра у меня не было: как спросили, так и ответил… Вот именно — четко артикулируя каждое произнесенное слово: «ПОКА Я КОМАНДУЮ ВОЙСКАМИ, Я ИХ НА УБОЙ НЕ ДАМ!»

Чтобы все почувствовали — действительно, не дам! И чтобы все знали — за эту правоту я лучше заплачу собственными генеральскими звездами, но только не жизнями своих солдат и офицеров.

* * *

Совершенно неожиданным оказался телефонный звонок Виктора Ерина: он позвонил мне в Моздок вечером 26 января, чтобы сообщить — решением Совбеза я назначен командующим Объединенной группировкой федеральных войск в Чечне. Был он по-командирски краток, но в его словах чувствовалось искреннее человеческое участие: «Знаешь, А.С., скажу тебе откровенно — все отказались… Тогда Грачев предложил тебя».

Первое чувство, которое испытал я, получив это известие — было удивление. Что значит — все отказались?..

Виктор Федорович Ерин правильно понял мое молчание, добавил: «Передаю тебе слова президента, которые он высказал на твой счет: «Да, Куликов — надежная кандидатура. Он никогда не подводил. Назначайте его командующим». Считай, что этими словами Ельцина и я тебя благословляю. Давай, действуй!»

Я ни «да», ни «нет» еще не говорил. Но, будучи человеком военным, все же уточнил: «В Министерстве обороны об этом уже знают?» «Да, — ответил Ерин, — Грачев при этом присутствовал». И некоторое время спустя все сказанное подтвердил генерал-лейтенант Квашнин, который, кажется, вовсе не переживал по поводу своей замены: «Был звонок от министра. Он сообщил, что ты назначен командующим, с чем тебя и поздравляю. А я остаюсь здесь же представителем Минобороны».

Честно говоря, впервые в жизни я не обрадовался новому назначению. Фраза Ерина — «отказались все» — была простой констатацией факта, что в Министерстве обороны не нашлось охотников принимать на себя руководство операцией. По разным причинам заявили о своем отказе главком сухопутных войск генерал Владимир Семенов, его заместитель — генерал Эдуард Воробьев, а также некоторые другие генералы. Не принял предложения и генерал Борис Громов, заместитель министра обороны.

Я мог бы последовать их примеру, и мой собственный отказ выглядел бы очень убедительно: все-таки я из внутренних войск, а не из армии. Мог бы решительно отфутболить все мыслимые аргументы: «Не хочу. Не знаю. Не умею»…

Но вот только имел ли я право так поступить? Как бы я после этого посмотрел в глаза своим подчиненным, рядом с которыми шел по Чечне с первого дня? У нас был, помню, такой разговор с Романовым: «Черт возьми, все отказались… Как же так?» — «А.С., если вы уйдете, я тоже все брошу и уйду!..» Так в сердцах сказал Анатолий Романов, давая понять, что на меня в эту минуту обращено внимание всех моих боевых товарищей, включая армейцев. Ведь одно дело, если отказывается генерал, сидящий в далекой Москве, и совершенно другое — если малодушничает человек, который знает все подробности этой войны, ест из солдатского котелка и часами висит над Чечней в вертолете. Вместе с отказом я автоматически утрачивал бы моральное право командовать внутренними войсками. Я бы не смог посмотреть в глаза собственным сыновьям!..

Текст решения Совета безопасности РФ от 25 января, на основании которого я начал действовать как командующий Объединенной группировкой федеральных войск, с юридической точки зрения был противоречив и напоминал умело составленную бюрократическую шараду. С одной стороны, именно министру внутренних дел Ерину поручалось руководство «действиями по завершению разоружения» НВФ и передавались все полномочия «по координации сил». Что касается меня, то решение Совбеза не носило столь определенного характера и высказывало только рекомендацию «считать целесообразным» мое назначение на должность старшего воинского начальника на территории Чеченской Республики.

Все это можно принять как временную меру, но работать на основании расплывчатых формулировок нельзя. Ведь я ставлю боевые задачи. От моего слова зависят судьбы и военнослужащих, и мирных жителей. Уже на следующий день должен появиться полноценный указ президента, расставляющий все по своим местам. Но наша власть настолько беззуба и инфантильна, что спохватилась только два месяца спустя.

* * *

Так повелось у нас в семье, что в любые командировки я собираюсь сам. Валентина единственное, что может сделать — так это поинтересоваться, не забыл ли я положить в тревожный чемодан сменное белье, носки и прочее. Да и сам тревожный чемодан — уже давно не чемодан, а матерчатая сумка, перетряхнув которую даже самый взыскательный исследователь не найдет ничего такого, что не было бы связано с солдатским походом. Только форменные брюки да куртки, непременные иголки и нитки, тюбики зубной пасты, чистые подворотнички и бритвенные принадлежности. Такая сумка всегда при мне: в рабочем кабинете, в машине. На случай внезапного отлета, отъезда, когда нет и десяти минут, чтобы заскочить домой. Случалось всякое: отправляясь на работу, я мог через несколько часов оказаться в Санкт-Петербурге, а к концу дня — уже в Кемерово. К этому я привык, а потому всякая житейская мелочь, появлявшаяся в моем обиходе, приобреталась, как правило, в двух экземплярах. Один предназначался «для жизни», другой тут же исчезал в недрах священного чемодана. Но есть и то, что при любой спешке обязательно кладется в него, — это книги. Как правило, необходимые для работы. Иногда те, что нужны душе. Одно время со мной путешествовало жизнеописание легендарного Тамерлана — полководца удачливого, мудрого и бесстрашного. Между прочим, именно он заметил, что храбрость — это умение терпеть в опасной ситуации…

В тот день, когда я принял командование, все наши успехи в Грозном строго математически выражались так: мы контролировали в лучшем случае треть, а в худшем — только четверть города. У нас были сильные позиции в его северной части, в центре, в Старопромысловском районе, но следовало посмотреть правде в глаза: эти победы, доставшиеся тяжелым трудом и солдатской кровью, носили эпизодический характер и не решали главной задачи — освобождения всего города. Первое, что я сделал, так это заявление в кругу подчиненных мне генералов: «Пока мы не блокируем город, никаких активных действий не предпринимать!»

А потом и Квашнину поставил задачу — обеспечить привлечение дополнительных сил армии. Но не для того, чтобы батальон за батальоном бросать их в топку боя, а для того, чтобы перекрыть все подступы к городу и исключить возможность притока свежих боевиков и прочих ресурсов, без которых рано или поздно выдыхается любая армия.

Вскоре такие силы прибыли, и к середине февраля нам удалось полностью перекрыть южное направление и, таким образом, замкнуть кольцо блокирования. Начатые вслед за этим активные боевые действия позволили уже к исходу февраля овладеть городом с минимальными потерями. В начале марта мы начали готовить операции по освобождению Аргуна, чуть позже — и других важных населенных пунктов, какими являлись Гудермес и Шали. Эта тактика себя оправдала: в Аргуне погиб только один военнослужащий, в Шали — два или три. Еще несколько человек было ранено в Гудермесе.

Объяснять это обычным везением не стану. Наконец нам удалось применить то, что всегда составляло гордость российской военной науки — бить противника на одном направлении и при этом на другом — вводить в заблуждение. Классическим примером, достойным учебников, является операция по взятию Аргуна — крупного узла дудаевской обороны.

В один из мартовских дней ко мне обратился один из заместителей начальника Оперативного управления Северо-Кавказского военного округа полковник Иван Козулин. Его идея была проста и в тоже время остроумна: имитируя движение крупной бронетанковой колонны, нам следовало отвлечь основные силы боевиков на ложное направление. Основной удар по аргунской группировке противника предполагался совсем в другом месте, и теперь надо было продумать хитроумные детали, способные убедить чеченцев в подлинности нашей бутафории.

При дневном свете наша «колонна» не представляла ровным счетом ничего… Просто к деревьям, росшим по обочинам одной из дорог, на протяжении двух с половиной километров через каждые 25 метров прочно крепились пустые банки из-под томатной пасты, растительного и оружейного масла, а также пустые патронные цинки. Все они были залиты соляркой и набиты ветошью, которые, если их зажечь ночью, с расстояния в один-два километра могли сойти за фары танков. Режиссура звука ставилась столь же незатейливо и мудро: звуковещательная установка через мощные динамики должна была транслировать грохот танковых двигателей.

Все это претворялось в жизнь бойцами из группировки генерала Ивана Бабичева, и после утверждения плана операции вместе со своим начальником штаба генералом Леонтием Шевцовым я не раз вылетал под Аргун, чтобы лично проверить качество ее подготовки.

В ночь штурма все прошло так, как мы и рассчитывали. Пока чеченцы считали внезапно появившиеся «танки» и стягивали на этот участок все свои артиллерийские стволы и гранатометы, севернее этого места уже форсировали Сунжу подразделения 102-й воздушно-десантной дивизии. Они же решительно отрезали от города основные силы боевиков. В блокированный Аргун пошли уже внутренние войска и вскоре освободили его, потеряв в бою лишь одного человека.

К началу апреля почти вся равнинная часть республики была уже под контролем федеральных сил. Боевики все дальше и дальше отходили в горы — в район Ведено, Ножай-Юрта, Шатоя и Итумкале. К началу июня мы освободили большую часть республики, а авиация наносила удары по базам мятежников, расположенным в горной части Чечни.

Командование воздушными силами составляли очень высококлассные специалисты, в том числе командующий фронтовой авиацией генерал Николай Антошкин, командующий 4-й воздушной армией генерал Владимир Михайлов, командующий армейской авиацией генерал Виталий Павлов и начальник армейской авиации СКВО генерал Владимир Иванников. Их летчики летом 1995 года не просто господствовали в воздухе, но отыскивали и уничтожали даже одиночные цели. Еще зимой мы заказали съемку территории Чеченской Республики из космоса, что позволило летчикам прекрасно ориентироваться на местности, знать и контролировать дороги.

Тогда же был испытан беспилотный самолет-разведчик, которому мы сразу же нашли применение в реальной боевой операции. Это элемент высокоточного оружия. Очень эффективное средство, позволяющее действовать в масштабе реального времени. То есть не только видеть противника на телевизионной «картинке», но и использовать технические возможности разведчика, тотчас после обнаружения цели определяющего ее истинные координаты. Достаточно сообщить эти данные дежурным артиллеристам, чтобы увидеть воочию, насколько точно ложатся в цель наши снаряды и наши ракеты.

* * *

Буквально сразу после назначения меня командующим Объединенной группировкой на мой КП вместе с командующим войсками Северо-Кавказского военного округа генералом Митюхиным прибыл и генерал Геннадий Николаевич Трошев: Министерство обороны было намерено назначить его командующим 58-й армии, что предусматривало согласование его кандидатуры со мной. Части и соединения этой армии выполняли задачу в Чечне, и командующий Объединенной группировкой должен был сложить о будущем командарме свое мнение.

До этого я не был знаком с Трошевым, зная о нем лишь то, что он на два года раньше меня окончил Академию Генерального штаба и был на хорошем счету в Вооруженных Силах. Так как воевать предстояло вместе, хотелось понять, что за человек Геннадий Николаевич. Поинтересовался, откуда родом. Отвечает: «Отсюда. Из Грозного». Ясно, что невесело ему будет водить по родным местам полки и дивизии, но что поделаешь… Во внутренних войсках генерал Анатолий Шкирко — тоже из местных. Тоже знает здесь каждую улицу. Но не это самое главное. Если еще и родственники остались в Грозном, любой генерал будет действовать с оглядкой: что если отомстят боевики?.. Не забылось, как мелом рисовали бандиты кресты на офицерских квартирах в 1991 году, как издевались над семьями, как убивали… И каждый из грозненцев это отлично помнил, и эти белые погромные кресты, как смертные отметины, у каждого из них в душах запечатлелись очень крепко.

Выяснилось, что родители Трошева хоть и не жили уже в Грозном, но находились по северокавказким меркам совсем недалеко. Поэтому я спросил его прямо: «Геннадий Николаевич, не боитесь, что ваши активные действия могут быть для них не безопасны?» «Понимаю», — ответил он. И твердо добавил: «Я хочу, товарищ командующий, чтобы вы знали — это не является для меня препятствием…» Вот так и ответил: по-солдатски просто и в тоже время очень мужественно. Понимая, как нелегко дались ему эти слова, я Трошева движением ладони остановил и подвел черту: «Если так, то я согласен…»

Вскоре генерал Трошев был назначен и командармом, и командующим южным направлением. Хотя на первом этапе и были у него какие-то незначительные просчеты, но он очень быстро втянулся в боевую обстановку и с марта 1995 года воевал просто здорово. Стоит отметить, что и в общении с людьми всегда подкупала его тактичность, корректность, не наигранная, а являющаяся неотъемлемой частью его характера вежливость. Неважно, кто перед ним — другой генерал или рядовой солдат. Каждый чувствует, что Трошев — очень сердечный человек. Поэтому был рад, когда несколькими годами позднее услышал по радио известие, что он будет назначен командующим войсками Северо-Кавказского военного округа. Искренне порадовался за Геннадия Николаевича и позвонил ему: «Геннадий, если это назначение состоится — это будет заслуженное назначение!» И в оценке своей не ошибся: в Трошеве Северо-Кавказский военный округ нашел очень хорошего, достойного и своей истории и нашего времени командующего.

* * *

Эффективная боевая и восстановительная работа в Чечне — это плод усилий многих людей.

Будучи командующим Объединенной группировкой федеральных войск, я, разумеется, работал рука об руку со многими офицерами, обеспечивавшими успешное ведение операций на территории Чеченской Республики. С артиллеристами и летчиками, военными инженерами и врачами, с пехотинцами и контрразведчиками, со специалистами в области гражданской обороны и просто с гражданскими специалистами.

Шла война. Поэтому оценивать людей приходилось только по их деловым качествам.

Я, вообще-то, достаточно жесткий, требовательный человек. Если я работаю с кем-то в одной связке, если кому-либо что-то поручаю, то считаю себя вправе надеяться, что мой соратник меня не подведет. Даже если ему для этого придется мобилизовать все имеющиеся силы и все свои умения.

С благодарностью вспоминаю имена деятельных, добросовестных и самоотверженных офицеров, которых, как и меня самого, Чечня проверяла на прочность. Это генералы Протоген Андриевский, Аркадий Баскаев, Николай Бордюжа, Владимир Васильев, Юрий Воробьев, Валерий Востротин, Виктор Гафаров, Павел Голубец, Владимир Гордиенко, Николай Димидюк, Владимир Дмитрин, Владимир Дурбажев, Сергей Игнатов, Станислав Кавун, Николай Ковалев, Валентин Корабельников, Алексей Клементьев, Сергей Кудинов, Владимир Кузнецов, Михаил Львов, Владимир Мальцев, Борис Максин, Игорь Межаков, Владимир Морозов, Александр Муратов, Николай Новак, Александр Овчинников, Анатолий Пониделко, Николай Попов, Юрий Прощелыкин, Петр Ровенский, Валентин Соболев, Валерий Стрекалов, Владимир Сухорученко, Сергей Тертышников, Геннадий Тихонов, Александр Чекалин, Леонид Червоткин, Сергей Шойгу, Владимир Шумов, Сергей Юрченко, Виктор Якунов. Это полковники Сергей Джабадзе, Валерий Журавель, Борис Карпов, Юрий Кислый, Александр Клинов, Владимир Левицкий, Сергей Лябик, Олег Собокарь, Владимир Цыганков, Александр Чикунов. Это гражданские специалисты — заместитель министра связи Эдуард Островский (генерал-лейтенант в отставке) и заместитель министра строительства Альберт Маршев.

* * *

По мере того, как мы продвигались вперед, наши энергичные действия стали встречать и сопротивление иного рода.

В последние дни мая мы начали операции уже в горной части Чечни, в ее дремучей «зеленке», сразу в трех направлениях — на Ведено, на Шатой, на Ножай-Юрт…

Перед началом одного из рабочих совещаний, которые, как было заведено, дважды в день проводились на нашей базе в Ханкале, офицер группы радиоперехвата МВД доложил мне содержание только что состоявшихся в эфире переговоров. Некто, именуемый Кавказом-02, руководил действиями полевого командира Ястреба.

Вот дословный текст этого радиоперехвата, сделанного с 12.52 до 13.00 30 мая 1995 года:

«Кавказ-02 — Ястребу: Русские прошли через речку… заняли высотки по обоим берегам. Пехота там закрепляется. Примерно 25 единиц брони движутся вперед внаглую… Где наши БМП?

Ястреб: Я их послал навстречу русским танкам. Людей здесь мало. Просто маленькие группы из 2–3 человек, но это мизер.

Кавказ-02: Закройте им хвост, чтобы отрезать их тылы — тогда они задохнутся. А я к 24.00 устрою им концерт. Переговоры на этот счет я веду.

Ястреб: Значит, мы должны продержаться до 24.00?

Кавказ-02: Да. Держитесь любой ценой. Не дайте им прорваться дальше.

Ястреб: Хорошо».

Сообщение было и впрямь нешуточное: позывной «Кавказ-02» принадлежал Аслану Масхадову, а текст радиоперехвата напрямую касался одной из боевых операций, которая в эти минуты велась на одном из горных направлений.

С этой бумагой я и отправился на совещание, чтобы провести среди его участников мозговую атаку и предпринять контрмеры: понятно — сколько там боевиков, понятны их ближайшие шаги. Но вот что за «концерт в 24 часа», что за «переговоры» имеет в виду Масхадов, когда требует от Ястреба держаться именно до полуночи? Так что своих генералов задержал еще немного. Давайте, говорю, попробуем расшифровать — какой-такой концерт нас ожидает? Но сколько ни ломали голову, ничего толкового придумать не смогли — мысль кружила все больше вокруг технических новшеств и самоделок, на которые чеченцы были, в общем-то, мастера. Может, какие хитрые трубы для ракетных снарядов? Может, что-то еще? Так и разошлись, готовые, впрочем, к любым неожиданностям.

Но в 18.00 того же дня из центра боевого управления по закрытой связи позвонил командующий группировкой Вооруженных Сил генерал Геннадий Трошев: «Товарищ командующий, мне только что позвонил начальник Генерального штаба и приказал прекратить применение авиации». Я не понял: «Как это прекратить?» Как раз на том участке, о котором шла речь в радиоперехвате, наши войска вклинились в горное ущелье от 5 до 15 километров. Это значительное расстояние, когда наша артиллерия действует уже на пределе своих возможностей, а ее огонь уже не так эффективен. В этой ситуации авиация — единственное средство поддержки пехоты. Без нее всех просто пожгут в ущелье! Без нее войска будут уничтожены!

Начальник Генерального штаба генерал Михаил Колесников, до которого дозваниваюсь в первую очередь, только множит мое недоумение: «Ну что я могу поделать?! Это распоряжение самого президента!»

Связываюсь с генералом Гафаровым, находящимся в Москве, в главке внутренних войск: «Виктор Сергеевич, ты что-нибудь подобное получал?» «Да, — говорит, — только что пришла телеграмма, лежит у меня на столе. Диктую: «Грачеву. Куликову. С 00 часов 1 июня прекратить применение авиации. Причину не объяснять. Ельцин». Вот и понятно — что за «концерт»… Понятно, что за «переговоры»… Теперь уже, времени не жалея, в телефонном розыске поднимаюсь все выше и выше, правда, с одинаковым результатом. Министра обороны Грачева нет. Премьер-министр Черномырдин в Сочи. Президент в Завидово. Даже мой собственный министр — и тот в Китае!.. Никого нет абсолютно!

Тут уже и генерал Николай Антошкин, командующий фронтовой авиацией, подходит: «А.С., извините, я ваш приказ выполнить не могу: у меня есть распоряжение начальника Генштаба прекратить применение авиации». Это он аккуратно ставит меня в известность и сам пожимает плечами… Но служба есть служба, и все, что он может для меня сделать — это только ободрить взглядом. Это понимаю и я. Тут же в присутствии Антошкина шариковой ручкой составляю телеграмму:

«Верховному Главнокомандующему, президенту РФ Ельцину Б.Н.

Уважаемый Борис Николаевич! Выполнение вашего распоряжения № К-318 от 30 мая 1995 года (В этом распоряжении запрещалось применять авиацию. — Авт.) ставит под угрозу безопасность федеральных войск, вклинившихся в горы до 15 км. Без авиационной поддержки они не смогут выполнить спланированные операции и понесут большие потери, так как артиллерия по дальности не может оказать поддержку. В 12.52 30 мая нами получен радиоперехват, где Масхадов требует от своих полевых командиров продержаться до 24.00 30 мая «любой ценой», обещает отрезать тылы федеральных войск, «устроить им концерт». Переговоры на это счет он провел. Для исключения потерь среди личного состава прошу вас разрешить применение авиации после 24.00 30 мая моим решением исходя из складывающейся обстановки.

Командующий объединенными силами

генерал-полковник Куликов

30 мая 1995 г.».

За полчаса до полуночи все же отыскался в Сочи Черномырдин: я ему подробно изложил ситуацию, добавив, что и до Ельцина пытался дозвониться, но безрезультатно. Виктор Степанович, молодец, мгновенно все понял и без всяких сомнений взял ответственность на себя: «Вот так: я сейчас сам найду, кого надо… А ты считай, что никакой телеграммы не получал. Воюй спокойно и смотри, чтобы войска не понесли потери».

Сразу же после разговора с премьер-министром пригласил к себе Антошкина и с легким сердцем ему передал: «Я только что получил личное распоряжение Черномырдина продолжать применение авиации». Он мне поверил на слово. Отдал нужные команды и ничто, слава Богу, не сорвалось: войска пошли в горы и пошли стремительно…

Еще через час, в половине второго ночи, со мной связался по спецсвязи руководитель администрации президента России Сергей Филатов, сообщил: «Президент получил вашу телеграмму и отменил ранее принятое решение». В самом конце разговора Сергей Александрович с некоторым напряжением в голосе поинтересовался: «Скажите, А.С., а что там у вас за перехват разговора Масхадова?» Беру, зачитываю с листа. Филатов сокрушается: «Вот же сукины сыны, оказывается, им верить нельзя…» Не знаю уж, намеренно ли вырывается у него эта фраза или случайно, но понимаю так: каким-то боком и руководитель президентской администрации причастен к телеграмме, отменяющей действия авиации. Или мне показалось?

Еще раз всплывает эта история позднее — в пору наших переговоров с Масхадовым и другими дудаевцами летом 1995 года. На одном из блокпостов был задержан и отправлен в следственный изолятор человек, называвший себя Курбановым, представителем Джохара Дудаева в Москве. Ну задержан и задержан: мало ли кого могли «зачистить» в ту пору в Чечне… Однако в дудаевской иерархии этот человек — позднее он и погиб вместе с Дудаевым — действительно занимал весьма значительный пост, и проблемой его освобождения немедленно занялся сам Масхадов.

Во время очередной переговорной встречи он попросил меня освободить Курбанова, хотя у того при задержании не оказалось даже паспорта. Я развел руками: «Ну как я могу его освободить? А вдруг он вовсе не Курбанов, а совершенно другой человек. Поймите, мы же не можем освобождать кого бы то ни было по звонкам или по просьбам товарищей. Если он тот, за кого себя выдает — его обязательно отпустят и без моих указаний». Масхадов рассмеялся: «Ну ладно. Честно говоря, будь моя воля, я бы этого сукиного сына вообще не освобождал!»

Я поинтересовался: «Почему?» «Да он однажды, — разоткровенничался Масхадов, — меня так подвел! Сообщил из Москвы: я, дескать, тут договорился, что применение авиации будет запрещено… Мы сунулись, а вы нам как дали!!!» «Как же, помню», — уже в свою очередь рассмеялся я и достал из папки текст переговоров Масхадова с Ястребом, который держал при себе на всякий случай. Хорошо понимал — произошло прямое предательство. А то, что сделано оно было руками президента, лишь подтверждало — из-за спины Ельцина действовал очень влиятельный кремлевский сановник.

Судя по тому, как разыгрывалась комбинация, чиновничьих сил этого человека вполне хватило на то, чтобы вся вертикаль военной власти, включая Верховного Главнокомандующего, будто опоенная дурманом, сочиняла, подписывала и передавала в войска приказ, способный погубить и искалечить несколько сотен своих же солдат и офицеров.

Поражал цинизм сделки. Казалось невозможным, что вольное или невольное предательство совершается в кругу людей, посвященных в самые сокровенные секреты государства. Я уже не говорю о том, что человек, продавший нас боевикам, мог открыто согласовывать с Масхадовым в буквальном смысле из Кремля этапы боевой операции против российских войск. Я ни секунды не сомневался в том, что Ельцина, скорее всего, просто обманывали, объяснив необходимость отмены боевых вылетов чем-нибудь правдоподобным.

Гибельные последствия измены удалось предотвратить. Вот только за руку хватать было некого. Любые разбирательства были обречены на провал: в конце концов не у президента же будет интересоваться генерал Куликов о мотивах его более чем странного распоряжения. Сказано: «Причин не объяснять!» Могло оказаться, что я своим вмешательством сломал чью-то сильную политическую игру или — скорее — политическую аферу, что могло повлечь за собой самые неожиданные и неприятные для меня последствия.

На случай таких напастей я и держал в кармане текст радиоперехвата. Произойти могло все что угодно… Но пока оставался у меня в руках этот листок бумаги — все-таки мог я защищаться и нападать.

Логика этого молчаливого противостояния не исключала и демонстрации наших возможностей самому Масхадову. Один из чеченцев — кажется, Идигов — восхищенно произнес: «Ничего себе! Ну у вас разведка работает!..» Я согласился: «А как же, конечно, работает!» В общем, этот радиоперехват на чеченцев произвел неизгладимое впечатление.

За те сорок пять суток, пока шли переговоры с чеченцами, мы пообвыкли друг к другу. Появились какие-то чисто человеческие отношения, позволявшие узнавать о наших собеседниках нечто большее, чем это оговаривалось протоколом наших ежедневных многочасовых встреч. Уже нередки были взаимные шутки, приватные беседы и неформальные договоренности. Поэтому я не удивился, когда один из чеченцев очень настойчиво и в то же время очень аккуратно дал понять, что хочет сообщить мне чрезвычайно важную информацию. Боясь чужих ушей и магнитофонов, увлек он меня прямо к работающему генератору, с помощью которого обеспечивалось электроэнергией здание миссии ОБСЕ. Только здесь он чувствовал себя спокойно и наконец выложил распиравшую его тайну: «Вы знаете, А.С., несколько ранее того периода, о котором идет речь в вашем радиоперехвате, нам поступило предложение от Коржакова прекратить боевые действия в обмен на три миллиона долларов».

Откровенно говоря, я своему собеседнику не поверил. Во-первых, вели себя чеченцы зачастую коварно: откровенно лгали, хитрили, не выполняли обещанного. Во-вторых, и представить себе невозможно, чтобы сам Коржаков, облеченный почти безграничным доверием президента, стал бы предавать Отечество за три миллиона долларов! Поэтому слова чеченца я сразу же отмел, посчитав их обычной дезинформацией противника. Мало ли кто чего наболтает?

Что в словах информатора действительно показалось ценным — так это его уверенность в том, что война в Чечне вошла в ту фазу, когда она становилась интересной для политических игроков кремлевского масштаба и приближенных к ним олигархам. Они раньше других осознали товарно-сырьевую значимость военных побед и поражений. Они поняли: победами и поражениями можно торговать. В этой биржевой по характеру игре на повышение или понижение акций военной кампании в Чечне действительно можно было урвать немалый капитал.

Для того, чтобы участвовать в этих торгах требовалось соблюдение двух непременных условий. Первое — принадлежность или близость к тем кругам государственной власти, где генерируются самые важные решения. Второе — надежный канал связи с высшим командованием боевиков.

Конечно, все зависело от ранга и физических возможностей продавца. Одних могли интересовать банальные деньги — за срыв какой-нибудь операции, за бесполезные переговоры, дававшие боевикам несколько дней передышки, за таинственные обмены заложниками и пленниками. Других — собственные политические перспективы, зависящие от намеченных на июнь 1996 года выборов президента России. На кону стояло многое: высокие должности, влияние, государственные дачи, машины с мигалками и телефоны правительственной связи, но в — принципе — те же деньги… Только очень большие деньги, судьба которых теперь находилась в руках чумазых восемнадцатилетних пехотинцев, которые по причине своего, как правило, рабоче-крестьянского происхождения не то что сотню долларов в руках не держали, но вряд ли могли похвастаться даже лишним рублем в кармане.

Рейтинг президента был низок. Его можно было «уронить» еще больше, спровоцировав массовую гибель собственных солдат. Это могло быть все что угодно: реванш боевиков в Грозном, расстрел большой колонны, провал какой-либо операции — все то, что могло вызвать в обществе чувство справедливого негодования или унижения, и как следствие — недовольство «бездарной властью». Наоборот, рейтинг президента можно было поднять в результате какой-нибудь чудесной «акции возмездия» против наиболее одиозных вождей мятежной Ичкерии.

В свое время каждый из этих способов будет применен на практике. Каждый прием будет строго увязан с политической конъюнктурой: «Сегодня — рано, завтра будет поздно…» За все будет заплачено человеческой кровью — где больше, где меньше, но заплачено сполна. И вот эту кровь, а не протокольно белые рубашки — вижу я на тех политиках, что иногда попадаются мне навстречу. Что тут сказать? Так уж устроена жизнь, что обыкновенный убийца, зарезавший в пьяной драке человека — куда более уязвим для закона, чем политический делец, погубивший сотни солдат ради денег или другой сиюминутной выгоды. Его схватить за руку почти невозможно: со всех сторон укрыт он властью, иммунитетом, тайной, отсутствием прямых улик, молчанием заединщиков. Все, что остается в таком случае — это положиться на справедливость иного, высшего суда, который, надеюсь, ничего не забудет и всем воздаст по заслугам…

* * *

Чем выше поднималась в горы война, тем сильнее занимали наши умы проблемы послевоенного мира. Казалось — перелом уже наступил. Казалось, что надежды на реванш, питавшие сопротивление, умирали с каждым часом нашего движения по Чечне. Прилетев в освобожденное село Ведено, я сам видел людей, чьи выбритые до белизны подбородки свидетельствовали о том, что они буквально на днях спустились с гор и распрощались с оружием.

Серьезным препятствием на пути к стабильности я считал отсутствие правовой базы, которая бы регулировала действия федеральных войск в Чечне, жизнь республики и ее жителей, только-только оправляющихся от последствий полномасштабной войны. Задавал себе вопрос: почему, собственно, не объявить территорию республики зоной чрезвычайного положения, что сразу же давало бы войскам и органам внутренних дел тот инструментарий мер, который годится для таких случаев. Зоной ЧП в свое время объявлялся район вооруженного конфликта между ингушами и осетинами, и я не видел причин, которые не позволяли бы применить что-то подобное и в Чечне.

То, что чрезвычайное положение не было объявлено сразу, еще в декабре 1994 года, объяснялось, видимо, тем, что поначалу планировалась лишь демонстрация силы. Но произошло то, что произошло, и ошибкой федеральной власти можно было считать такое положение вещей, когда территория войны и мятежа по своему юридическому статусу ничем не отличалась, скажем, от Саратовской области или Краснодарского края.

Я напрямую поставил вопрос перед своим министром Виктором Ериным и секретарем Совета безопасности РФ Олегом Лобовым: в республике нужно вводить режим ЧП. По этому поводу в Совбезе состоялось два совещания — на них был рожден проект соответствующего указа президента России. Сам по себе этот законодательный акт следовало рассматривать как объявление правил, на основе которых теперь должна была протекать хоть и полувоенная, но все-таки уже и полумирная жизнь Чечни.

Существовали очень серьезные сомнения, что гражданской администрации, воссоздаваемой в освобожденных районах, хватит сил и мужества противостоять тактике террора, которую применяли боевики. Любой чеченец, вознамерившийся сотрудничать с федералами, объявлялся ими коллаборационистом и подлежал уничтожению. В том же Гудермесе, накануне его освобождения, дудаевцы казнили несколько человек и прилюдно вывесили их тела, сопроводив нагрудными табличками: «Он хотел мириться с Россией». Так дудаевцы встречали федеральную власть. Так — угрозами и убийствами — пытались сломить чеченцев, решившихся бросить вызов бандитам.

Режим ЧП, который прописывался нами в указе, передавал всю полноту административной власти военным комендантам городов и сел, как и ответственность за происходящее на их территории. Далеко не всякий комендант был по зубам бандитам. А то, что не был он связан ни страхом, ни родовыми узами — делало такое управление более эффективным. Не скрою, при этом несколько ограничивались гражданские права населения. Однако по большей части касались они времени и маршрутов передвижения, и даже самый взыскательный критик не нашел бы в них даже намека на какие-либо этнические чистки или очередное переселение народов.

Не знаю, как складывался разговор Лобова с Ельциным, но, как мне потом объясняли в кулуарах, президент опасался, что в сложившейся ситуации указ не будет утвержден Советом Федерации. Впоследствии, когда в Чечне появились органы управления, возглавляемые сначала Саламбеком Хаджиевым, а потом Доку Завгаевым, некоторое противодействие введению режима ЧП осуществляли уже они. По понятным причинам им не хотелось делиться властью с военной администрацией.

Я оставался при своем мнении, что без режима чрезвычайного положения нам не удастся добиться сколько-нибудь серьезных результатов. Но честно делал все от меня зависящее, чтобы внедрить ростки гражданской власти в эту уставшую от войны землю. Доходило до того, что я лично привозил в Ведено на вертолете целый административный десант, включавший судью, милиционера, прокурора, главу местной администрации. Собирали с Хаджиевым людей, говорили: «Вот ваше новое руководство! Живите!» Но уже на следующий день все те, кого мы накануне развезли по районам, снова объявляются в Грозном и находят сотню причин, чтобы не возвращаться обратно.

К середине июня все районные центры Чечни находились под контролем федеральных сил и пришло время как-то налаживать жизнь: помогать семьям погибших, раненых, потерявших кров. Людям в таких случаях нужны не декларации, а конкретные дела. Нужны деньги — пенсии, пособия, заработная плата. Однако федеральная и новая республиканская власть вслед за войсками в чеченские села так и не пошла. До сих пор убежден — и тогда можно было наладить нормальную жизнь.

А так, что вышло: войска стоят… Стоят неделю, две, месяц… То корову украдут солдаты, то обстреляют машину. Где-то что-то продали, где-то что-то пропили. Как ответить после этого на простой вопрос чеченского крестьянина: «А чем вы лучше Дудаева?»

* * *

В этой обстановке прорыв диверсионного отряда Шамиля Басаева в город Буденновск Ставропольского края, отстоящий от границы с Чечней в 150 километрах, не кажется чем-то необычным. С точки зрения военного дела нападение на авиабазу понятно. Заслуженно называя Басаева бандитом и террористом, я все же не мог не отдавать должное его личным организаторским качествам и боевому опыту. С его батальоном мы встречались в Грозном. В том, как воевал он, чувствовалась рука умелого и дерзкого главаря. И это было неудивительно: еще недавно ведомые Басаевым чеченцы воевали на стороне абхазов и успели зарекомендовать себя в тамошних сражениях.

Думаю, что рейд Басаева по Ставрополью проводился с диверсионной целью, а конечной точкой маршрута его отряда был именно тихий город Буденновск. Вернее — его военный аэродром с располагавшимися поблизости вертолетным и истребительным авиаполками. Принимая во внимание то, что полки эти были боевыми и принимали самое активное участие в операции на территории Чечни, диверсия на аэродроме при любом исходе давала дудаевцам шанс быть услышанными во всем мире.

Тут не было и доли экспромта: шумная боевая акция загодя готовилась штабом сопротивления, и в череде событий, предшествующих трагедии, совершенно по-иному прочитывается записка Аслана Масхадова, которая была передана мне 9 или 10 июня — всего за несколько дней до того, как Басаев объявился в Буденновске. В этой записке, адресованной федеральному командованию, Масхадов писал следующее: «Прошу о встрече, нам нужно переговорить по поводу прекращения войны».

Это были дни наших решающих побед в горных районах Чечни, и, честно говоря, я не видел смысла в каких-либо переговорах, которые могли бы дать боевикам хоть день или час передышки. Ответил так: «С бандитами нам договариваться не о чем! Ни с кем из них встречаться не буду!»

Кое-какой опыт обоюдных переговоров у нас с Масхадовым уже был, и я хорошо понимал, что этот бывший полковник всегда очень прагматично использовал любое «окно» в боевых действиях: производил перегруппировку сил и подтягивал ресурсы. Никаких симпатий я к нему не испытывал, но офицерское прошлое этого человека все же давало мне право видеть в нем не только бандита с большой дороги. Еще в феврале я сказал ему откровенно: «Если мы с тобой, Аслан, сегодня не прекратим эту войну, она будет продолжаться очень и очень долго. Допустим, что вы все же останетесь у власти, но поверь мне — вы все равно между собой передеретесь…»

Но теперь мы взяли Ведено, успешно бились за взятие Ножай-Юрта и Шатоя, и мне не о чем было говорить с Масхадовым, который, однако, проявил настойчивость и с точно такой же просьбой обратился в миссию ОБСЕ в Чечне. Ее руководитель Шандор Месарош и Владимир Юрьевич Зорин, бывший тогда заместителем представителя правительства РФ в ЧР Семенова, приехали ко мне с просьбой организовать встречу, о которой их тоже просил Масхадов.

Такая активность чеченцев, да еще и попытка привлечь к переговорам столь серьезных людей — вызвали во мне иные настроения. Подумал: «А что, если решили боевики и впрямь заканчивать войну? В их положении самое время просить о капитуляции и — следовательно — о гарантиях, которые они хотят выторговать у нас в присутствии руководителя миссии ОБСЕ». Под таким углом зрения будущая встреча уже не казалась мне бесполезной, и по каналам связи мы условились провести ее 15 июня в районе села Зандак.

А 14 июня, как известно, отряд Басаева, насчитывавший около двухсот боевиков, совершил налет на город. Погибли люди. Как только чеченцы получили первый отпор и стало ясно, что к аэродрому им не прорваться, маски благородных разбойников тут же были сброшены и отряд Басаева предстал перед всем миром именно таким, каким он был на самом деле — бандой жестоких уголовников и террористов. Сразу вспомнились и настоящие подвиги Шамиля Басаева, в числе которых числился безнаказанный угон самолета в Турцию и игра в футбол головами убитых грузин на стадионе в Сухуми. Вот истинное лицо этого негодяя! Вот все его военные заслуги! Как только дали ему отпор в бою, немедленно укрылся за стеной заложников. В больницу, которую бандиты захватили вместе с обитателями и медицинским персоналом, было согнано множество людей со всей округи. Всего в руках захватчиков оказалось несколько сотен человек. В центре этого живого щита террорист Басаев теперь снова принимал живописные позы народного мстителя и борца за справедливость.

Волей судьбы я находился на периферии этих событий: мои функции ограничивались ведением боевых действий в Чечне, а тыловой Буденновск хотя и не входил в зону моей ответственности, но всем было понятно, что не с Луны, а из Чечни свалились на город эти боевики. Но разве мог я отстраненно наблюдать за происходящим? Конечно, ловил каждое слово, сказанное про Буденновск, знал, что там в связи с захватом заложников находятся и Виктор Ерин, и Сергей Степашин, руководитель федеральной контрразведки. И хотя все самое важное, что происходило в стране, сейчас совершалось в этом небольшом районном городе Ставрополья, встречу с Масхадовым я отменять не стал. Было важно узнать истинные намерения и, если надо, провести оперативную игру. К тому же оставались надежды на то, что верхушка дудаевцев начнет-таки переговоры о сдаче. Это могло бы переломить ситуацию и в Буденновске.

15 июня, как и договаривались, вместе с Зориным и Месарошем отправились в Зандак. В условленном месте минута в минуту встретились с Масхадовым, которого на этот раз сопровождали два брата Шамиля Басаева: родной — Ширвани — и какой-то двоюродный, имя которого я не запомнил. Наверное, потому, что мое внимание было приковано именно к Ширвани Басаеву, которого я увидел впервые и сразу же про себя отметил его очевидное сходство со старшим Шамилем.

По тону Масхадова сразу же понял, что вылазка Басаева в Буденновске и эта наша встреча, которую он буквально вымолил у нас, — события взаимосвязанные, заранее продуманные и по времени абсолютно согласованные. Замысел, вероятно, был следующий: 14-го Басаев проводит кровавую акцию за пределами Чечни и берет заложников, 15-го Масхадов в присутствии представителя авторитетной международной организации, каковой является ОБСЕ, выдвигает условия федеральной власти… Такой бандитский шантаж: циничный и подлый. Поэтому-то Масхадов держится так, как будто не у него, а у кого-то постороннего вчера мы отняли еще один районный центр Чечни — село Шатой. В идеологии его заявлений нет и намека на перемены: «Убирайтесь, уходите» и т. п.

В общем, мы уже собирались разъезжаться, когда Аслан Масхадов решился мне задать вопрос, по-настоящему его интересовавший: а как там, дескать, дела у Басаева?.. В смысле, какие перспективы… Им всем, включая братьев Шамиля, я так бесстрастно обрисовал ближайшее будущее всего террористического отряда: «Ну как дела? Он же не хочет освобождать заложников. Значит — будет уничтожен». А потом, обращаясь к Ширвани, предложил ему вместе со мной слетать на вертолете в Буденновск, чтобы образумить брата. «Ты только представь, — сказал я ему, — сколько там детей и беременных женщин! Сколько крови прольется, сколько слез, если дело дойдет до штурма!» И Масхадову, который хоть и гнул свою переговорную линию, но благоразумно не выказывал напрямик свою принадлежность к террористическому акту, я тоже дал возможность задуматься: «Аслан, ты пойми — поездка Ширвани может как-то повлиять на действия брата. Я думаю, ты должен отвергать такие методы».

Вижу — Ширвани откровенно боится. Масхадов отвел братьев в сторону и о чем-то посовещался. Говорит: «Они должны лететь вдвоем!» Я спрашиваю: «Почему?» Масхадов мне растолковывает кавказские обычаи: «Да потому что Ширвани — хоть и родной брат, но младший. Его Шамиль может не послушать. А вот другой, хоть и двоюродный, наоборот, старше Шамиля, и его слова значат гораздо больше».

Этот аргумент убеждает меня, но моя готовность взять их обоих вовсе не означает достигнутого согласия. Еще не все кавказские церемонии исполнены до конца: «А.С., вы нам гарантируете, что они вернутся?» Я решительно отметаю все горские страхи: «Даю вам слово российского генерала, что верну их живыми и здоровыми!»

Полетели. Я, правда, сразу же решительно пресек их попытку взять с собой оружие. Когда на несколько минут приземлились в Ханкале, чтобы высадить основную группу сопровождавших меня на переговоры людей, я позвонил Ерину и доложил: «Везу двух братьев Басаева, чтобы использовать их с целью освобождения заложников». Ерин тут же оценил мой полицейский расчет: «А что, давай, привози!.. Вдруг да поможет?»

В Буденновске сразу же повез их в здание милиции, где находился штаб по проведению операции. И Ерин там. И Степашин. И оба Егоровых: один — министр по делам национальностей, другой — заместитель министра внутренних дел. Завели братьев в кабинет и начали все вместе взывать к разуму, закладывая в их головы и души то, что следовало передать тем, кто в это время бесчинствовал в роддоме, отвлекаясь от казней лишь для того, чтобы дать интервью в прямом эфире.

Когда братья зашли в больницу, Шамиль Басаев, тут же вцепился в Ширвани: «Ты зачем сюда приехал? Я тебя убью!» Остыл только после того, как младший брат сказал, что его прислал Масхадов. Но и доводы старшего оказались бесполезны.

* * *

Трагедия в Буденновске всколыхнула все российское общество, только утвердив людей в мысли, что многочисленные правоохранительные структуры России не способны поставить надежные заслоны на пути террористов. Что террор — кровавый, жестокий, бессмысленный — отныне становится неизбежной реальностью и каждодневным ужасом для каждой российской семьи, как бы далеко от войны она ни находилась. Прорыв боевиков в мирный Буденновск, их кровавые бесчинства воспринимались всеми как пробоина в днище некогда надежного корабля. А самым трудным для ответа оказывался простейший вопрос — отчего такой поход дудаевцев вообще оказался возможен?

Как это ни горько признавать, но в обстановке, когда полномасштабная война в юридическом смысле считается миром, а режим военного, либо чрезвычайного положения не объявлен на законном основании — опасность масштабных террористических актов будет оставаться. Какими бы частыми ни были сети, раскинутые милицией, разведкой и контрразведкой, часть диверсантов обязательно просочится и в самую мелкую ячею. Опытные и обученные люди с подлинными документами на руках легко растворятся среди населения. Если надо, проведут хоть караван машин с оружием и взрывчаткой. И после событий в Буденновске всем нам не раз еще приходилось убеждаться в правоте этих выводов. И чувствовать на себе, как смертельно опасна для собственных граждан может оказаться нерешительность государственной власти, не нашедшей в себе сил называть войну войною, а значит — применять те законы, которые должны работать только во времена чрезвычайной опасности.

Если отбросить все мифы, все басаевское хвастовство, следует честно признать, что поездка боевиков на машине с обычным номером, с обычным путевым листом в кармане водителя, да еще на каких-то 150 километров по не пуганному еще Ставрополью не представляла никаких проблем. Став министром внутренних дел после упомянутых событий, я очень жестко провел с милицейскими начальниками почти поминутный разбор движения боевиков от границы Чечни до места, где они были вынуждены начать бой, и могу утверждать: ложью являются слова Басаева, где он утверждает, что купил всех попавшихся ему на пути милиционеров. Я не исключаю, что кто-то из сотрудников ГАИ пропустил подозрительный КамАЗ по беспечности, кто-то поленился предупредить о нем следующие посты, но я убежден — предательства, пособничества бандитам не было. Если бы кто-то из милиционеров догадался, что в кузове скрываются вооруженные люди, непременно поднял бы тревогу.

Но в этом «если бы» только вера в совесть людей, не больше… Остается фактом, что милицейские посты на дорогах бандитов прохлопали. Даже в 150 километрах от войны (по меркам автотранспортным — в двух часах от нее) демонстрировали спокойствие, достойное лучших времен. Все-таки еще с 9 января того же года, по данным разведки, Буденновск фигурировал в списке городов, на который могло быть совершено нападение.

Конечно, был он не первым и далеко не главным среди других, упоминавшихся дудаевцами в числе целей: информация о выдвижении групп террористов в различные районы страны поступала постоянно и в ней фигурировали и Астрахань, и Ростов-на-Дону. По слухам, тот же Басаев бесчисленное количество раз находился на пути к Моздоку, а Ханкалу и Северный боевики планировали захватывать каждый день. Истинные их намерения по-прежнему оставались неизвестны. Так что очередная информация о готовящейся акции в Буденновске накануне вторжения Ш. Басаева уже не казалась столь достоверной, как это было в январе. Держать войска в постоянной готовности на каждом из перечислявшихся направлений было просто невозможно.

Поэтому первый удар бандитов должны были принять на себя сотрудники внутренних дел: это их тяжелый хлеб, их работа, их прямая обязанность перед обществом во все времена.

Быстро был решен и вопрос о надлежащем вооружении милиционеров автоматическим оружием, так как «довоенные» нормы предполагали, что одного «Калашникова» вполне хватит на десять сотрудников. В районах, граничащих с Чечней, этого было явно недостаточно. Буденновский райотдел внутренних дел при этом получил 107 автоматов, которых, по нашим расчетам, должно было хватить на всех без исключения милиционеров. При желании с таким арсеналом можно противостоять даже мотострелковому полку.

Трудно сказать, о чем думал начальник районного отдела, когда все имеющееся автоматическое оружие велел запереть в ружпарке и запретил его выдачу. Но два автомата Калашникова при этом все же использовались на службе — на постах при въезде в Буденновск и при выезде из него. Два бессменных автомата, которые просто перевешивались с плеча постового милиционера на плечо сменщика как переходящий символ власти. И так по кругу… Вот и весь воинский порядок в кавычках. Даже в партизанском отряде такое показалось бы дикостью.

Когда все это вскрылось на коллегии Министерства внутренних дел, выводы последовали жесткие и крайне болезненные для некоторых руководителей ставропольской милиции. Причем коллегию (первую, проведенную мной в качестве министра) пришлось проводить в два захода: поначалу нужно было перебороть нежелание некоторых чинов разбираться в собственных ошибках. Выяснилось: никто из министерства в Буденновск не ездил, никто никаких расследований не проводил. Когда заместитель министра внутренних дел генерал Евгений Абрамов доложил мне об этом, я первое заседание коллегии попросту отменил. Сказал: «Когда будете готовы, тогда соберемся снова», и послал в Буденновск группу офицеров во главе с инспектором штаба МВД генералом Валерием Петровым. По горячим следам ей удалось реконструировать все детали трагедии, унесшей жизни и нескольких сотрудников милиции.

Проведенное через несколько недель новое заседание коллегии Министерства внутренних дел все расставило по своим местам. Честный разговор уже не путал настоящий героизм одних милиционеров с очевидным непрофессионализмом других. В результате последовали решительные меры, принятые поначалу за традиционные «поиски виноватых». Были человеческие обиды, рапорты об увольнении и безжалостное прощание с теми офицерами, на ком лежала часть очевидной вины.

Но я и сейчас не думаю, что тогда, на коллегии, была допущена какая-либо несправедливость. Скорее пришлось ломать те служебные стереотипы, что были рассчитаны на мирное течение жизни и никак не соответствовали реальной прифронтовой обстановке. На граничащих с Чечней северокавказских территориях теперь пролегал очень важный рубеж обороны, и кто, как не северокавказская милиция, еще вчера полукурортная и полусонная, должна была стать надежным заслоном на пути бандитского террора? Уроки Буденновска свидетельствовали: отныне мы не можем позволить себе облегченного отношения к службе. Отныне спрос становится жестче.

Басаев, говоря о подкупе постов ГАИ, конечно, имел в виду то, что денежная мзда милиционеру, несущему службу на «хлебной» трассе — стала обыденным фактом нашей жизни. Лично у меня эти слова бандитского главаря не вызвали и тени сомнения: конечно, что-то сунули «на лапу», если все это время, пока машина с бандитами шла к Буденновску, никто не удосужился заглянуть в кузов. Были и другие тревожные сигналы, свидетельствующие о том, что федеральная дорога «Кавказ», совершенно свободно используется и перевозчиками нелегальной водки, и теми, чей бизнес завязан на торговле оружием и боеприпасами. Став министром, я решил заново смоделировать ситуацию, напоминающую ту, о которой рассказывал журналистам Шамиль Басаев: провезти по трассе «Кавказ» заведомо подозрительный груз и нигде не засыпаться по дороге. Груз (в данном случае — два КамАЗа с водкой) должен был проследовать из точки А в точку Б, через все милицейские посты. Причем сопровождавшие его люди (переодетые офицеры милиции) в случае проверки документов или досмотра должны были убедить постового пропустить их дальше. Вот именно — предложить банальную взятку… И посмотреть, что за этим последует.

Замысел этой операции несколько отличался от обычных действий оперативников, когда нужно поймать за руку конкретного мздоимца. Не было меченых денег, не было арестов и обысков. Важно было понять масштаб придорожного взяточничества — всю картину целиком. И уже на основании этих данных определять, насколько коррумпированы сотрудники милиции и где находятся на трассе самые уязвимые бреши. Если постовой намекал, что вопрос может быть исчерпан с помощью определенного количества рублей, следовало безропотно их отдать. Может, даже поторговаться. В общем — вести себя естественно, как делал бы это любой экспедитор с «левым» товаром на борту. Скрытая видеокамера при этом аккуратно писала все разговоры, обоюдный счет денег, все, чем сопровождается передача взятки из рук в руки…

Честно говоря, пришлось на деле убедиться, что размах милицейских поборов превзошел самые смелые ожидания.

Под видом экспедиторов в дорогу отправились оперативные работники из Северо-Кавказского Регионального управления по борьбе с организованной преступностью МВД России, которых мы снабдили двумя миллионами «старых», неденоминированных рублей. Два КамАЗа с водкой заинтересовали почти все контрольные посты, а их было несколько десятков. И только на двух из них постовые отказались от взятки! Это свидетельствовало: федеральная дорога «Кавказ» практически не защищена!

Результаты этой поездки позволили нам трезво оценить ситуацию и принять меры к тому, чтобы навести порядок на дороге. А кадры оперативной видеосъемки помогли избавиться от некоторых коррумпированных сотрудников милиции. «Берут?» — злорадно спрашивали меня журналисты. Я отвечал откровенно: «Да, берут. Я даже знаю — где и сколько…»

Вот только посадить мы никого так и не смогли. Ведь по условиям операции нельзя было производить мгновенный захват: если бы тронули хоть одного взяточника — об этом мгновенно узнали бы все остальные посты. Видеокамера фиксирует: деньги человек положил в карман. Чьи деньги? Отвечает: это были мои собственные… Доказать обратное почти невозможно. Но эти люди понимали: будущего у них в милиции нет. И мы расставались с ними без всякого сожаления.

* * *

По угрюмому выражению лиц вернувшихся из роддома родственников Басаева я сразу же понял: мало чем помогли нам эти уговоры. Терять боевикам было нечего. После того, что они натворили в Буденновске, пощады они не ждали, а растерянность власти, допустившей террористов в прямой телевизионный эфир — только играла им на руку.

Я засобирался в обратный путь. Надо было возвращаться в Чечню, а данное мной слово генерала обязывало вернуть туда же — живыми и здоровыми — братьев Басаева. Честно говоря, то, что я увидел в Буденновске, позволяло мне махнуть рукой на все условности и поговорить с бандитами на понятном им языке: око за око, кровь за кровь… Запереть тех же братьев под замок и выдвинуть самые страшные условия: «Не дай Бог, упадет с головы заложников хоть один волос…» Да будь во мне хоть доля той звериной жестокости, с которой убивали бандиты беременных женщин и детей, я бы и задумываться не стал — вылетели бы у меня эти братья из вертолета на полном ходу.

Вот только знал: ничего подобного себе никогда не позволю. Не только мстительной ярости, которая является уделом слабых людей, но и того, чтобы кто-то мог усомниться в твердости моего офицерского слова. Мы не можем ставить себя на одну доску с бандитами или равняться с ними в коварстве. В глазах самых отъявленных злодеев мы должны оставаться людьми долга и чести.

Именно это даст нам силы победить даже самое невиданное, самое необузданное зло.

Поэтому доверившихся мне чеченцев я, как и было оговорено, сдал на руки их соратникам целыми и невредимыми. Еще и накормил. Правда, тем, что оказалось под рукой: тушенкой и хлебом — зато щедро. Поели они с благодарностью, и по всему было видно: с кормежкой у них в горах было явно негусто. Все — худющие как палки. Кажется, Ширвани Басаев сказал тогда: «Если бы мы так питались, то было бы гораздо легче».

А это были обычные консервы.

* * *

Дальше — 19 июня: тот день, когда Виктор Степанович Черномырдин вступает с террористами в исторические переговоры по телефону: «Это Шамиль Басаев?..» Решено: его отряд вместе с добровольными заложниками, журналистами и депутатами начинает движение из Буденновска в чеченское Ведено через Грозный. Уже есть информация: десятки тысяч чеченцев собираются выйти на дорогу, чтобы встретить отряд Басаева ликованием. По всей Чечне сопровождать его колонну намерены еще несколько тысяч земляков на легковых машинах. И представить себе нетрудно, что дальше произойдет в Грозном: воодушевленная многолюдная толпа просто сметет наши блокпосты, и через полчаса мы потеряем город. То, что это случится, у меня не вызывало никаких сомнений.

Во-первых, воодушевленный народ — это действительно сила: в таких обстоятельствах никто не решится открыть огонь по женщинам и детям, которые живым валом пройдут через все наши посты. Во-вторых, кроме диверсионных групп, которые сейчас растворены в Грозном, у боевиков будет в наличии вооруженный отряд Басаева, удерживающий в заложниках 114 человек, 16 журналистов и 9 депутатов палат Федерального Собрания РФ. В-третьих, сама ситуация подскажет Басаеву, что лучший момент для взятия города просто невозможно придумать.

В сложившихся обстоятельствах падение чеченской столицы будет выглядеть как акт справедливой народной воли. Только так будет проартикулировано это в средствах массовой информации. В том числе и за рубежом, где наша война с террористами выглядит совсем по-иному и где такая неожиданная ее концовка будет означать одно: Чечня получила законное право на самоопределение. Доказательством этому станут многолюдные толпы безоружных людей, отбирающих автоматы у «ненавистных оккупантов», все то, что у нормального человека ассоциируется с борьбой за независимость и всегда вызывает симпатию. То, что при этом погибнет не один десяток солдат и милиционеров, вряд ли кого-нибудь заинтересует.

Стоило прислушаться к словам моего пресс-секретаря, полковника, а в последующем генерал-майора Александра Фурса, отыскавшего историческую аналогию с появлением в Риме лидера итальянских фашистов Бенито Муссолини. Некогда и он в окружении толпы вошел в столицу. Пришел и взял власть в свои руки. И никто не посмел выстрелить в народ. Очень точное сравнение, жизненное… Так случится через несколько часов в Грозном, если мы не завернем оглобли Басаеву. Всей колонне автобусов, уже вышедших из Буденновска по направлению к Чечне.

Времени было в обрез, и по телефону правительственной связи я сразу же связался с Виктором Степановичем Черномырдиным, взявшим на себя эту тяжелую ответственность переговоров с террористами и своим именем гарантировавшим им безопасность. Доложил коротко свои соображения и без всяких сантиментов подвел черту: «Я их туда не пущу!»

Черномырдин на минуту отвлекся от разговора: было слышно — он потребовал у помощников карту и какое-то время сверял маршрут басаевцев с моими словами. Понятно, что отъезд Басаева из Буденновска, еще недавно с таким трудом согласованный с боевиками, означал для Черномырдина только одно — избавление от этого многодневного кровавого кошмара. Люди в больнице были спасены и, как бы я ни относился к прямым переговорам премьер-министра России с Шамилем Басаевым, явившихся прецедентом в мировой практике борьбы с терроризмом, все-таки премьер сделал главное — спас от гибели тысячу человек и теперь имел право перевести дыхание. «Вот что, А.С., — сказал он мне, — колонна уже в пути, и я менять ее маршрут не буду. Но поскольку твои аргументы очень серьезные, действуй по своему усмотрению и под свою ответственность».

Захватив с собой Александра Фурса из миссии ОБСЕ, где мы принимали участие в очередных переговорах с Масхадовым и где застало меня известие о выходе из Буденновска колонны с боевиками и заложниками, я отправился на базу в Ханкалу. Чтобы наш отъезд из миссии выглядел в глазах чеченцев простой отлучкой и никого из них не насторожил, пришлось оставить даже БТРы сопровождения и мчаться в Ханкалу через Грозный без всякой охраны, уповая только на скорость и солдатское счастье.

Но добрались без проблем, и первое, что я сделал, сев за рабочий стол в штабе, так это спросил Фурса: «У тебя как с почерком?» «Не очень», — признался он. «Тогда смотри, — засмеялся я, — как заместитель министра и командующий войсками собственноручно пишет приказы…»

То, что я сообщал Басаеву, носило очень решительный характер и начиналось торжественно: «Во исполнение распоряжения председателя правительства РФ В.С. Черномырдина приказываю…»

Дальше указывался абсолютно новый маршрут движения в обход Чечни: через дагестанские города Кизляр и Хасавюрт. В селе Зандак Басаев должен был освободить добровольных заложников, находившихся в его колонне, и через Дарго проследовать на Ведено самостоятельно.

По этому плану путь басаевцев пролегал по тем районам Чечни, которые при всех восторгах его обитателей, при всех возможных инцидентах не грозили нам никакими осложнениями. Тональность моих требований предполагала, что в случае если чеченские боевики вздумают самовольничать, я имею право начать их уничтожение. Однако, чтобы соблюсти высокую ноту предыдущих договоренностей премьер-министра и подчеркнуть, что даже с бандитами мы ведем себя честно, я сделал приписку: «Это не противоречит заявлению правительства России от 18 июня 1995 года.

Приказ одобрен Черномырдиным в 16.30 19.07.1995 года». И подписался: «Командующий А.С. Куликов». Завершала приказ казенная печать войсковой части № 5539 внутренних войск МВД России.

Стоящие на аэродроме «вертушки» уже молотили воздух винтами: передать этот приказ лично в руки Шамилю Басаеву я поручил генерал-майору Леониду Кузину, с чем он блестяще справился. Хоть и спорили, и препирались боевики с Кузиным, однако нарушить мое предписание не решились — пошли по новому маршруту и освободили заложников. Что-то им подсказало: при малейшем отклонении от маршрута я остановлю колонну и начну операцию по освобождению заложников.

Конечно, в сложившейся ситуации, когда гарантии безопасности террористам были даны самим председателем правительства Российской Федерации, своевольничать я бы не стал. Но решимости наказать боевиков за любое отклонение от маршрута или изменение сценария их возвращения в Чечню у меня было предостаточно. Я давно сформулировал для себя некие правила общения с террористами и отлично понимаю: безнаказанный террористический акт только множит опасность его повторения. Всегда найдутся охотники поставить государство на колени. Противопоставить этому можно только одно: справедливую жесткость к участникам подобного преступления. Каждый из них должен понимать: даже самый кровавый террор не достигнет цели, в то время как расплата обязательно наступит. И нет такого места на земле, где можно было бы укрыться от возмездия.

Как генерал, я не мог приветствовать решение Виктора Степановича Черномырдина, но как человек понимал, что движет им чувство обеспокоенности за жизни сотен заложников. Позднее, познакомившись с ним поближе, я увидел перед собой умного, совестливого политика и понял, что функцию полицейского переговорщика он взял на себя совершенно осознанно. В его поступке немало мужества, которое должно быть по достоинству оценено. Так что среди упреков, которые впоследствии прозвучали в его адрес, справедливыми можно назвать лишь те, которые касались его личных гарантий безопасности Шамилю Басаеву и боевикам его отряда при их возвращении в Чечню. Но можно понять и Черномырдина: помимо всего прочего, была в нем и нормальная человеческая досада на милицию, на контрразведчиков, на военных за то, что пропустили банду в тыловой город. За то, что в течение нескольких суток не смогли найти решения по нейтрализации террористов. Вот он и показал всем: беру ответственность на себя! Если что не так — не взыщите… Главное, чтобы бандиты убрались из города, а там будем разбираться, кто чего стоил в этой истории. Так, вероятно, протекал ход его мыслей, и, зная Черномырдина, теперь мог бы предположить, что причиной его видимой растерянности был, скорее всего, душивший его гнев.

* * *

Масштаб трагедии в Буденновске не оставлял сомнений, что выводы последуют самые серьезные. Разговаривая с Виктором Федоровичем Ериным, я, правда, не заметил в его словах ни обреченности, ни обеспокоенности по поводу собственной судьбы. Конечно, он переживал, но эти переживания были высокой человеческой пробы: за гибель людей, за семьи погибших, за разоренный город. Я и не догадывался, что в это же время сам Виктор Федорович, уже знавший о своей грядущей отставке, в качестве одной из трех кандидатур на должность министра внутренних дел Российской Федерации назвал и мою фамилию.

Логика подобных назначений на высший пост в Министерстве внутренних дел всегда исключала назначение на него командующего внутренними войсками, который хоть и был по должности заместителем министра, но был далеко не первым заместителем и, что самое важное, в силу своей профессиональной военной подготовки даже в самом министерстве казался чуть-чуть чужаком в кругу милицейских генералов — специалистов уголовного розыска, следствия, организации патрульно-постовой службы и безопасности движения. Оперативная работа, следствие, криминалистика — вот что в общественном сознании представлялось как главная функция МВД, и этот триумвират важнейших правоохранительных профессий, словно майоры Знаменский, Томин и Кибрит из телевизионного сериала «Следствие ведут знатоки», почти всегда морально главенствовал в стенах МВД. Это нормально. Именно эти люди ежедневно идут в бой. На их плечи в первую очередь ложится тяжесть борьбы с преступностью.

Ерин был со мной абсолютно откровенен, когда рассказывал как было принято принципиальное решение: «Ельцин спросил меня: «Кого вы считаете целесообразным назначить?» Я назвал троих: двух первых заместителей и Куликова, подробно указав все их плюсы и минусы. Открыл все карты. Президент остановил выбор на вашей кандидатуре».

Назначить на эту должность командующего внутренними войсками — это признать, что центр тяжести точно такой же борьбы с преступностью несколько смещается в сторону Чечни. Что боевая работа там, не умаляя заслуг иных специалистов в области охраны общественного порядка и общественной безопасности, расценивается государством в качестве первостепенной задачи.

Это политическое решение!

Это расстановка акцентов, в которой фамилия претендента и его личные достоинства могут и не играть решающей роли. Технологические детали моего назначения на должность министра внутренних дел по большей части так и остались мне неизвестны. Но я особо ими и не интересовался.

Помню, что вскоре после назначения, на одном из загородных совещаний членов кабинета один из министров, кажется, Нечаев высказал свой взгляд на эту перемену: «Этот пост достался вам, А.С., в трудное время». На что я ответил: «В легкое время он бы, наверное, достался кому-нибудь другому…»

Чтобы поверить в мою искренность, достаточно сверить часы: это июль 1995 года. С точки зрения российского общества в политическом активе МВД почти ноль. В пассиве «непонятная война» в Чечне, цинковые гробы, коррупция, заказные убийства и всевластие делящего сферы влияния криминалитета. Нераскрытые убийства священника Александра Меня, журналиста Владислава Листьева, журналиста Дмитрия Холодова, предпринимателя Ивана Кивелиди… Финансовые пирамиды…

Далеко не каждому объяснишь, что следствие по большинству из так называемых громких дел ведет вовсе не МВД, а прокуратура или Федеральная служба безопасности. В общественном сознании прочно укрепилось мнение, что все связанное с поимкой и разоблачением уголовных преступников — дело милиции.

До назначения на должность была серьезная беседа с Черномырдиным. Ему важно было понять мои взгляды и оценить, насколько реалистично я представляю себе проблемы министерства и проблемы страны. Казалось совершенно нормальным, что после этой встречи меня вызовет и президент России, но Ельцин до подписания указа свои намерения никак не проявил. Быть может, оставлял за собой право на маневр — на последнее решение, перечеркивающее предыдущие планы и замыслы.

Повторяю: технические детали назначения мне неизвестны, да и по большому счету неинтересны. Ведь в этом случае не дворцовые интриги, а только интересы дела — очень прагматичные интересы масштабного государственного дела — направляли движение руки президента.

Когда указ был подписан, я позвонил домой, Вале. Как всякая жена, она порадовалась за мужа, вот только своим близким подругам вроде бы в шутку и в то же время совершенно серьезно так высказала свою обобщающую мысль: «Государство, как кажется, приобрело хорошего министра, а вот семья потеряла хорошего отца и мужа». Она-то отлично понимала, чем отольется для семьи этот высокий министерский пост ее мужа, умудрявшегося и в иные годы проводить в командировках по двести суток в году.

Еще был важен и долгий, обстоятельный разговор с Виктором Федоровичем Ериным, который состоялся вскоре после подписания президентского указа о моем назначении. Кто-то назвал бы его передачей дел, однако история наших с Ериным взаимоотношений исключала какую-то холодно произведенную формальность. Разговаривали несколько часов. Среди прочего запомнил наказ своего предшественника: «Анатолий Сергеевич, сохрани систему!.. Сейчас тебе будет сделано много предложений «раскассировать» МВД на составные части. Не торопись принимать решение — изучи, вникни… Развалить просто. Но будет ли система после этого работоспособна?»

Вот этот наш давний разговор с Виктором Федоровичем Ериным я слово в слово передал Сергею Степашину, когда в свою очередь, после своей отставки, передавал ему пост министра внутренних дел.

Посчитал это своей обязанностью, искренне полагая, что изменение структуры МВД возможно только тогда, когда для этого созреют условия в обществе и станет очевидной необходимость глубокой реформы всей системы правоохранительных органов, судебной системы и системы исполнения наказаний. Без этого все изъятия и приобретения будут носить лишь косметический характер и не будут эффективны.

Конечно, ничего вечного на свете не бывает, а уж тем более может быть подвержена изменениям конфигурация любого министерства, если этого требуют время и обстоятельства, в которых оказалась страна. Но следует помнить, что с места на место легко перевешиваются только вывески, в то время как за каждой из них стоят множество людей. Их судьбы. Их заслуги. Их труд. Их надежды на будущее.

***

Теперь в хорошо знакомое мне здание министерства на улице Житной в Москве предстояло войти в новом качестве. И это произошло так, как я и хотел — буднично, без церемоний: от вестибюля до каждого поворота всех коридоров — мне все в нем известно. Как и работающие там люди. Любая командирская должность — хоть взводного командира, хоть командира целого министерства — предопределяет, что во всякое время на тебя обращены сотни и тысячи глаз. Все твои поступки отражаются в них. И каждый человек воспринимает тебя по-своему. И надо помнить об этом и всегда оставаться цельным, настоящим. Если на людях командир один, а дома — другой, если перед начальником он унижается, а потом в свою очередь унижает подчиненных, он быстро, как это говорят в милиции, «проколется»…

Мое вхождение в должность, хоть и было оно с формальной точки зрения обставлено должным образом — 7 июля 1995 года меня представил премьер-министр В.С. Черномырдин — на самом деле затянулась во времени. В связи с назначением я прилетел из Чечни и туда же 8 июля уже вернулся, так как участвовал в переговорном процессе. Снова прилетел через неделю, чтобы провести заседание коллегии министерства — то самое заседание по поводу событий в Буденновске, которое вначале оказалось неподготовленным и которое пришлось отменять. Можно сказать совершенно определенно: только через месяц после подписания указа президента о моем назначении я смог приступить к полноценной работе в качестве министра. Тогда-то и позвонил Б.Н. Ельцин, сообщил, что самолично хочет представить меня коллегии МВД и выступить перед ее членами. Это произошло уже в начале августа.

В Чечне к тому времени у нас сложилась довольно странная ситуация то ли полумира, то ли полувойны. С одной стороны, в ходе переговоров с чеченскими боевиками нам удалось достичь важного соглашения по военному блоку вопросов, с другой — все понимали, что эти договоренности могут рухнуть, как только Дудаев отдохнет после изнурительной военной зимы.

* * *

Это не самый сложный вопрос — верили мы или нет на переговорах с боевиками в добрую волю чеченцев. С военной точки зрения было понятно, что, запертые в горах, они вряд ли могли претендовать на масштабную военную удачу — на возвращение в Грозный и в освобожденные районы Чечни. Тут у нас сомнений не было: чеченцам, как воздух, нужно было время, чтобы привести в порядок свои разбитые, обескровленные отряды, и переговоры оставались их единственной надеждой на то, что под их дымовой завесой удастся реанимировать хотя бы какую-то их часть. Поэтому сегодня можно признать откровенно: сводя с боевиками в заведомо бесперспективных переговорах, нам просто выкрутили руки и не дали добить бандитов в горах. Хотя на тот момент Объединенная группировка федеральных войск располагала для этого всеми необходимыми силами и ресурсами.

Другое дело, что для окончательного разгрома чеченских НВФ не хватило воли именно в Москве. Война в Чечне, особенно так, как выглядела она в части российских и зарубежных средств массовой информации, представлялась как дело заведомо провальное, бессмысленное и грязное. Не освобождением всех народов, населяющих Чечню, а едва ли не очередным выселением чеченского народа. Как следствие — были еще и стремительно падающий рейтинг президента, и серьезное давление зарубежных государств, и хаотичная, маловразумительная внутренняя политика. За год до очередных президентских выборов стало ясно: «чеченский вопрос» является краеугольным камнем грядущих выборов, на которых суждено победить только тому претенденту, который либо закончит войну на самом деле, либо даст обществу гарантии закончить ее при первом удобном случае.

В этом смысле переговоры с чеченцами, о которых пойдет речь чуть позже, и для российского президента были такой же вынужденной мерой, как и для Дудаева, пытающегося получить передышку. Во всяком случае именно так казалось мне, хотя я и не оставлял надежды, что нам удастся договориться о мире по-настоящему.

После назначения на должность министра внутренних дел я, как уже упоминалось, тотчас вернулся в Грозный. Переговоры шли туго, но все-таки с небольшим перевесом в пользу федерального центра.

С нашей стороны в переговорах, кроме меня, участвовали Аркадий Иванович Вольский, Вячеслав Александрович Михайлов, Николай Иванович Семенов, Михаил Александрович Краснов. Со стороны боевиков — Усман Имаев, бывший у чеченцев за старшего, Ахмед Закаев, Ахмед Идигов, Аслан Масхадов, Хожахмед Ериханов и Руслан Гелаев, который появлялся редко. Связующим звеном между чеченцами-переговорщиками и Дудаевым выступал уже описанный мной Ширвани Басаев.

Состав чеченской делегации время от времени менялся, но, как правило, костяк ее составляли вот эти люди. В это время и наша команда тоже иногда усиливалась то генералом Анатолием Романовым, то Владимиром Зориным, то иными специалистами, оказывавшими очень серьезную помощь в ходе тяжелых переговоров, где шел бой за точность каждой юридической формулировки, за верное толкование явных и скрытых смыслов каждого слова, которое должно было попасть в итоговый документ.

Работа строилась так: в течение двух-трех дней прямо с голоса надиктовывался военный блок соглашений. Мы часто совпадали с чеченцами во мнении: все было давным-давно выстрадано и редко когда наши позиции казались несовместимыми. Чеченская сторона согласилась с абсолютным большинством наших предложений. Но все застопорилось на политическом блоке. Однажды буквально несколько десятков минут нам не хватило на то, чтобы в итоговый документ была внесена фраза, определяющая статус Чечни в качестве субъекта Российской Федерации. Даже сам Усман Имаев, руководитель чеченской делегации, уверял меня: «А.С., не волнуйтесь — мы подпишем, мы доведем это дело до конца…» Но чем дольше шли переговоры, тем дальше отдалялись мы от этой принципиальной договоренности: долгие и частые консультации чеченской стороны с Дудаевым расхолаживали чеченцев, и становилось понятно, что к соглашению по поводу статуса нам не прийти.

Быть может, это и удалось, если бы тогда же было найдено это юридически корректное и мало к чему обязывавшее нас определение «отложенного статуса», но чего не случилось — того не случилось… В общем, договоренности по политическому блоку не состоялись, но в свою очередь появлялись перспективы, что будет подписано хотя бы соглашение по военному блоку вопросов.

Но ничего не доставалось легко. Каждый переговорный день чеченцы начинали в агрессивном ключе. Как только мы садились за стол переговоров, обычно поднимались Масхадов или Имаев и зачитывали очередную гневную бумагу о том, что мы не соблюдаем условий переговоров. То, дескать, опять федералы расстреляли каких-то чеченцев, то якобы в лагерях под Ассиновской, в ямах и цистернах томятся какие-то люди…

«Пожалуйста, — говорил я, — вот вам вертолет, вот сопровождающий. Летите, удостоверьтесь, что этого нет и в помине». Три или четыре раза они съездили и убедились: все это ложь и провокации. Для достоверности, правда, однажды прибегли к очень коварной тактике: загодя боевиками была уничтожена самая бедная семья самого бедного и невлиятельного тейпа, а трупы предъявили в качестве доказательства преступлений федералов.

Это произошло в середине июля.

После того, как пришло это известие, собрался стихийный митинг, на котором Аркадию Ивановичу Вольскому и Вячеславу Александровичу Михайлову пришлось, честно говоря, тяжело.

Доказываем: боевики убили семью расчетливо, цинично — будто в жертву принесли ради собственного дела. Да еще так обставили убийство, чтобы не вызвать мести сородичей. В конце концов Чечня — все-таки не самая большая республика на свете и все концы в ней не спрятать.

Но и с подобным нам пришлось столкнуться на переговорах.

Я понимаю, что и внутри самой чеченской делегации все было не так просто. Кажется, в предпоследний день неожиданно исчез Имаев, а нам заявили, что его заменит Ериханов. Как-то уже все притерпелись и притерлись друг другу. Тем более, что речь идет о смене не рядового члена делегации, а руководителя. «Нет, — сказали мы, — Ериханова мы знать не знаем. Полномочия представлены на Имаева. Как хотите, но возвращайте за стол переговоров прошлого руководителя». И чеченцы были вынуждены согласиться: Имаев вернулся, и это его подпись стоит под итоговым документом.

Да и во всех других отношения далеко не по-джентельменски вели себя чеченские бандиты. Записано, скажем, в проекте соглашения по военному блоку фраза по сути вводная: «В соответствии с законом об обороне РФ стороны обязуются то-то и то-то…», а Закаев буквально умоляет: «Ну давайте уберем отсюда две буквы — «эр» и «эф». Нам это нужно, чтобы не раздражать людей тем, что речь идет о законе Российской Федерации. Пусть думают, что о нашем, чеченском… Не будет букв, не будет проблемы». Я категорически отказываюсь. Наконец выходит и нервно курит умнейший человек Аркадий Иванович Вольский: «А.С., да хрен с ними — давай уберем буквы. Ну подумаешь, проблема… Ясно, что о нашем законе идет речь — у чеченцев его и в помине нету».

Нехотя соглашаюсь. Уступаю Вольскому, которого знаю и уважаю еще со времен конфликта в Нагорном Карабахе: он искренне и не без оснований опасается, что если мы будем настаивать на своей позиции, то подписание соглашения может и вовсе сорваться. Но каково же наше удивление на следующий день, когда чеченцы привозят задним числом напечатанный за прошедшую ночь свой закон об обороне. Об обороне Чеченской Республики Ичкерия и вроде как радуются, что им удалось нас надурить: дескать, именно на этот закон они вчера и ссылались…

Я им в глаза сказал: «Как же вам не стыдно? Разве так поступают? Вот точно так вы и воевали все время. Вы неспособны на честную игру!»

Не то, чтобы мои слова их устыдили, но в течение всех переговоров, будучи кавказцем по месту рождения, я по-кавказски себя с ними и вел. Они мне «вы», а я им «тыкал», как старший. И ничего: даже очень дружно вставали, когда я входил. А в последнюю ночь переговоров я их и вовсе не выпустил из миссии ОБСЕ, когда они снова засобирались к Дудаеву для очередных консультаций. Так и сказал: «Не выпущу вас отсюда, пока не подпишем военный блок соглашения. Хватит валять дурака. 45 суток уже идут переговоры. Либо мы их прервем в одностороннем порядке».

Чтобы они поняли, что я не шучу, я Романова попросил очень решительно: «Давай, Анатолий, заводи БТРы! Грузимся и уезжаем! А этих, — я кивнул в сторону чеченской делегации, — даже и провожать не надо. Как-нибудь сами доберутся…»

Чувствую: заволновались. Короче говоря, выпустил к Дудаеву для консультаций только Ширвани Басаева, и утром он вернулся с проектом. Чеченцы еще посовещались, но в 4 часа 12 минут 31 июля 1995 года все подписали и даже подняли за успех переговоров по бокалу шампанского.

По меркам того времени это была хоть и малая, но победа. Достаточно того, что наши совместные с боевиками договоренности хотя бы заронили надежды на то, что миром и словом мы можем достичь неких компромиссов. Дудаев, заинтересованный прежде всего в выигрыше времени, кажется, обеспокоился тем, что, помимо него, на политическую сцену Чечни вышли новые люди — участники переговоров со стороны боевиков, которые уже фактом своего присутствия во время диалога заработали собственные имена и, следовательно, моральное право действовать без оглядки на Дудаева.

Весьма символичен дословный текст радиоперехвата, полученный нами уже 2 августа, в котором Дудаев, обозначенный позывным «Президент-ОЧ» вступает в дискуссию с Беркутом-Ч. В то время это позывной Масхадова.

«Время 18.00.

Президент-ОЧ — Беркуту-Ч: Слушай, зачем ты, осел, отменяешь приказы президента? Я дал приказ собрать все силы для нанесения удара, пока русские не ввели новые войска. Я дал приказ поднимать весь народ для того, чтобы перегородить (Так в тесте. — Авт.) работу русским захватчикам… А ты, ослиная голова, даешь команды всех распустить. Почему народ слушает твои команды, а не мои приказы? Я мир с Россией не подписывал и пока подписывать не собираюсь. А ты, если еще раз помешаешь мне работать, я тебя уберу, понял?

Беркут-Ч — Президенту-ОЧ: Я понял, а теперь отвечу на твои вопросы. Во-первых, я никогда не приказывал, поэтому народ меня больше слушает. Во-вторых, война уже всем надоела, все от нее устали. И если Россия доверила подписать мирный договор с ней, значит, мы должны держать свое слово.

Президент-ОЧ — Беркуту-Ч: Во-первых, я мир не подписывал, а я — глава государства. А значит, договор недействителен. Значит, продолжается война и то, что там написано на бумажках, не имеет реального смысла. Я подниму народ на войну, народ мне верит. А значит, Россия примет мои условия мирного договора.

Беркут-Ч — Президенту-ОЧ: Нет, народ тебе больше не верит, ты его обманул, и началась бессмысленная война, которая никому не нужна. Тебе преданы лишь несколько блохастых, ободранных, диких шакалов, которые, как и ты, хотят войны, а народ против всякой войны.

Президент-ОЧ — Беркуту-Ч: Я тебя уничтожу…»

И уже совершенно в других тонах идет разговор 3 августа 1995 года между Президентом и неким Орлом, который, по версии Масхадова, олицетворяет собой верных президенту Ичкерии людей:

«Время 18.30–18.40.

Президент: Ты подготовил своих черных?

Орел: У них все по-прежнему, даже лучше. Когда будем делать удар?

Президент: Я собрал 14 стай. Они готовы прыгнуть. «Гроза» будет по моей команде. До связи…»

Этот разговор — лучшее доказательство, что у Дудаева на уме. Он копит силы, он не оставил надежды нанести удар, он не желает признавать итоги прошедших переговоров. И хотя почти на наших глазах он чистит Масхадова за то, что тот отдает приказ прекратить боевые действия, следует признать, что всякий раз наша добрая воля, проявленная в отношении боевиков НВФ, нам же и выходила боком. Сейчас Масхадов огрызается, но правда состоит в том, что, даже рассорившись, полевые командиры через какое-то время снова выступали против нас солидарно.

Русичи РООИВС - Исторический раздел


Метки: Анатолий Куликов, Тяжелые звезды, Грозный рубеж, Россия, Чечня


Количество просмотров: Счетчик посещений Counter.CO.KZ - бесплатный счетчик на любой вкус!

Есть вопрос или комментарий?..


Ваше имя Электронная почта
Получать почтовые уведомления об ответах:




Вернуться в раздел Исторический раздел

Соседние подразделы:
Библиотечка
Все мы знаем, что инвалидам - колясочникам тяжело передвигаться там, где нет приспособлений для свободного передвижения. Но, каждый из нас жаждет черпнуть что-то новое....
Военные фильмы онлайн
Найти на сайте // Главная Мы ВКонтакте Данный раздел создан на портале по заявкам...
Видеоматериалы
Видео об инвалидах и для инвалидов на любой вкус - интересное фильмы о жизни инвалидов, репортажи, методические видеофильмы, передачи и художественные фильмы про инвалидов - колясочников....
Телефонный справочник
Loading Если вы не нашли нужного вам номера телефона и хотите добавить его в нашу базу, а так же, если нашли нерабочие номера, то просьба сообщить нам на e-mail // ...
Если Вам нужна помощь!
РООИ «РУСИЧИ-ЦЕНТР» в первую очередь помогает нижеперечисленным категориям нуждающихся:...
Музыкальный альбом
Вся военная и армейская музыка, а также песни этой тематики в данном разделе...
Доска объявлений
Если Вам и Вашим близким необходима помощь, или Вы выразили желание Оказать помощь, напишите нам пожалуйста сообщение или заявку на оказание помощи В сообщении можно описать Вашу проблему или...
Социальная реабилитация
Социальная реабилитация инвалидов включает в себя социально-средовую, социально-педагогическую, социально-психологическую и социокультурную реабилитацию, социально-бытовую адаптацию Loading // ...
Правовой раздел
function openPayForm(amount, email, recurrent, text) { var widget = new cp.CloudPayments(); var data = {}; if (recurrent === true) { data.cloudPayments = {recurrent: { interval: 'Month', period:...
Подразделы: Вопросы юристу.
Вы были перенаправлены на мобильную версию. Ссылка на полную версию находится внизу сайта.